«Центурионы» Ивана Грозного. Воеводы и головы московского войска второй половины XVI в.

И еще один интересный мотив проскальзывает в послании беглого стрелецкого головы – он заслуживает того, чтобы его привести полностью. «Есть у великого князя новые верники: дьяки, – обращаясь к Морозову, писал Тетерин, – которые его половиною кормят, а другую половину собе емлют, у которых дьяков отцы вашим отцам в холопъстве не пригожалися, а ныне не токмо землею владеют, но и головами вашими торгуют». С одной стороны, довольно странно слышать эти слова из уст дьяческого сына, дед и отец которого возвысился над многими детьми боярскими и разбогател благодаря именно верной службе государю пером, но не мечом. Явно Тимофей кривит здесь душой, и невольно возникает вопрос – почему? С другой же стороны, схожие мотивы звучат в писаниях А.М. Курбского⁶²⁹. И поскольку связь между Курбским и Тетериным в Литве существовала, то снова напрашивается еще одно предположение – а не обсуждал ли князь с беглым бывшим стрелецким головой последние новости с бывшей родины и свои тексты?

Возвращаясь от анализа содержания письма Тетерина Морозову, отметим, что при чтении документов той эпохи складывается впечатление – для Ивана Грозного «измена» и побег Тетерина стали сильным ударом. По подсчетам К.Ю. Ерусалимского, в польских и литовских источниках тех времен упоминается по меньшей мере 800 «москвитинов»⁶³⁰. Однако царь интересовался судьбой и ролью, которую они играли при королевском дворе, лишь немногих из них, и экс-стрелецкий голова был в числе тех немногих «избранных», кого Иван не оставлял вниманием до самой своей смерти. В пользу такого предположения косвенно свидетельствует тот интерес, который Иван Грозный проявлял к судьбе Тимофея. Судя по царским наказам своим дипломатам и его переписке с Сигизмундом II и Стефаном Баторием, Тетерин, и, очевидно, далеко не в последнюю очередь благодаря своей ревностной и успешной службе новым сеньорам, считался в Москве одними из виднейших изменников. Его имя обычно шло третьим в переписке после Курбского и еще одного видного эмигранта, потомка смоленских князей В.С. Заболоцкого, а после смерти последнего передвинулось на второе место⁶³¹.

Судьба Тетерина и его карьера при дворе Сигизмунда, а потом Стефана Батория живо интересовала царя, и он регулярно наказывал своим послам и гонцам, ездившим в Литву и Речь Посполитую, узнавать «про государьских изменников, про Курбского и про Володимеря Заболотцкого и про Тетерина с товарыщи, в котором они обычее при короле, и к которым радным паном которой прихож, и что их служба королю, и нет ли от них котораго лихого умышления про государевы украины?». При встрече же с кем-либо из «государьских изменников» послам следовало отвечать столь излюбленными Иваном «кусательными словесами» – мол, «с изменником что говорити? А вы своею изменою сколко ни лукавствуйте бесовским обычеем, а Бог милосердие свое государю свыше подает на враги победу, а вашу измену разрушает». И далее царь требовал, чтобы его посланцы больше не говорили ничего, а шли прочь от переветников, да и то разговаривать достойно им было лишь с Курбским да «радными» (а Тетерин, с точки зрения Ивана, явно относился к числу последних), «а с худым того не говорити, худому излаяв, да плюнути в глаза, да и пойти прочь»⁶³².

Почему? Какие струны в душе грозного царя сумел затронуть Тимофей-Тихон, что государь постоянно вспоминал о нем? Может, ответ скрывается в упоминавшемся выше письме, которое отправил Иван Грозный Тимохе-Тихону из Вольмара в 1577 г. (кстати, из всех изменников, бежавших в Литву, только Курбский и Тетерин удостоились царских посланий!). Обращаясь к «росстриге-богатырю», Иван напомнил Тимохе, «каковы еси грамоты к нам привозил от Андрея от Шеина, коли первое с маистром наши люди виделися в нашей отчине Лифлянской земле»⁶³³. Напрашивается ответ – царь с особенным чувством вспоминал те славные времена, когда он, еще молодой, полный сил и энергии, окрыленный великими замыслами, шел от одного успеха к другому, от одной победы к другой и казалось, никто и ничто не может остановить его в реализации великих замыслов. И столь же молодой и энергичный стрелецкий голова был не только вестником об этих победах, но и верным сподвижником государя, его «мышцей бранной». И быть может, та, с одной стороны, ирония, а с другой – разочарованность, что просматриваются в этом послании, связаны с тем, что Иван разочаровался в Тимофее, возлагая на него большие надежды, – Федот оказался не тот, не оправдал царских чаяний. И быть может, побег Тетерина (вместе с изменой Курбского) стал одним из тех поводов, что привели царя к идее учреждения опричнины. Кстати, как уже было отмечено выше, родственники Тимофея-Тихона стали одними из первых жертв опричнины, лишившись своих земельных владений, будучи сосланными в Казань.