«Центурионы» Ивана Грозного. Воеводы и головы московского войска второй половины XVI в.

Ну а если Тетерин был замешан в «земском заговоре» и имел контакты с Курбским, то тогда его побег в Литву вполне может быть отнесен к концу 1567 – началу 1568 г., когда началось следствие по делу боярина Федорова, и Тимофей не стал дожидаться, пока оно доберется до него. И если наше предположение верно, то тогда все встает на свои места. Явление при дворе Сигизмунда II бывшего стрелецкого головы, а ныне монаха-расстриги имело эффект взорвавшейся бомбы. Следы произведенного нашим героем фурора сохранил немецкий авантюрист Г. Штаден. Передавая слухи, он писал, что Тетерин, ein hackenschüzen heupttman, «в камилавке явился к королю (Сигизмунду II Августу. – В. П.)…»⁶¹⁴. Согласимся с тем, что обычный стрелецкий голова вряд ли удостоился бы королевского приема – не того полета птица, а вот сподвижник Курбского и участник заговора против тирана – почему бы и нет? В пользу этого предположения косвенно свидетельствует тот факт, что в мае 1568 г. (sic!) король пожаловал Тетерина немалыми землями⁶¹⁵, и это при том, что четвертым артикулом III раздела Литовского статута 1566 г. Сигизмунд обязывался «именей кгрунтовъ и всякое маетности» «заграничникомъ и постороннимъ и жадному иному, давати записовати и ни которымъ способомъ отдаляти не маемъ»⁶¹⁶. Между прочим, раньше бежавшим в Литву русским детям боярским земли не давались – Сигизмунд «жаловал» их «натурой», продовольственным пайком и деньгами на карманные расходы. Например, в 1566 г. четыре «москвитина», Василь Левонкович, Булат Михайлович, Иван Кузмич Лихачов и Степан Матвеевич Сыривков, перебежавшие на литовскую сторону, были отправлены в замок Кобрин, и тамошний каштелян получил королевское указание выдавать им «на чверт року» (на квартал. – В. П.) бочку жита, бочку солода, полбочки крупы и столько же гороха, свиную полть, пуд соли и на рыбу и свежее мясо копу грошей, не считая натурального жалованья на их служебников и коней⁶¹⁷.

Так или иначе, случилось ли это в 1564/65 или 1567/68 гг., в жизни Тимофея Тетерина начался новый, литовский этап его биографии, в общем неплохо задокументированный. Его карьера на новой службе, как отмечал изучавший «литовский» этап его биографии К.Ю. Ерусалимский, развивалась, судя по всему, вполне успешно. «Дворянин его королевской милости»⁶¹⁸ сумел войти в доверие сперва к Сигизмунду II, затем Стефану Баторию и сохранить королевское расположение и при Сигизмунде III. Служба новым сеньорам была ими высоко оценена – Тимофей стал богатым землевладельцем в Упитском повете, не считая иных земельных владений, пожалованных ему Сигизмундом II. При этом, что характерно, в начале 1585 г. бывший стрелецкий голова был поименован минским кастеляном и упитским державцей Я.Я. Глебовичем «добрым» человеком и «заслужоным» слугою Речи Посполитой, а спустя четыре года его несовершеннолетние дети, Федор и Тимофей (родившиеся уже в Литве, где Тимофей женился вскоре после своего побега), получили право наследования полученных их отцом по королевской милости земель⁶¹⁹. Эти расположение и право передать пожалования по наследству были завоеваны Тетериным не только самим фактом побега, но и верной службой польско-литовским монархам и пером, и мечом. Так, в 1571 г., возвращаясь из Литвы, русские послы, «князь Григорей Мещерской со товарищи», привезли «подлинной список литовских вестей», в котором, помимо всего прочего, о «государском изменнике» Тимохе Тетерине говорилось, что-де ему и его товарищам А.Ф. Кашкарову (кто этот Кашкаров – уж не тот ли стрелецкий голова, сослуживец Тетерина, помогший ему бежать? Логично было бы предположить, что Кашкаров, памятуя о горячем нраве Ивана Грозного, не стал дожидаться «сыска» и тоже бежал. Этому отождествлению мешает одно обстоятельство – Курбский писал, что Иван казнил Андрея Кашкарова, хотя, впрочем, учитывая, что князь Андрей весьма вольно обходился с фактами, это не такое уж и большое препятствие) и Х. Валуеву «именьишка подаваны от вифлянские границы, а приезжи к старосте жемотцкому и на службу с ним ходят»⁶²⁰. И, судя по размерам пожалованных Сигизмундом Тетерину земельных владений (около 1 тысячи десятин земли только в Упитском повете – далеко не каждый знатный московский аристократ в те времена мог похвастать таким количеством земли!), «выправовати на службу военную» новоиспеченный «дворянин его королевской милости» должен был с немалым отрядом своих людей.