Цензоры за работой. Как государство формирует литературу

Браун провел следующие девять месяцев, торгуясь с властями и стараясь переписать пьесу. На встрече в июле Хагер предупредил его о необходимости переделать образы персонажей и сюжет, чтобы избежать «уймы идеологических затруднений»[403]. В конце концов Браун пересмотрел роль Кастро, снизил внимание к любовной истории, убрал нелестные высказывания о коммунистической партии и превратил Че в Дон Кихота, умершего от астмы, а не в бою[404]. С согласия партийных лидеров Рагвиц и Kultur

дали разрешение поставить пьесу в Deutsches Theater во время весеннего сезона 1977 года, а текст позволили напечатать в книге[405]. Немедленно начались репетиции. Но за тринадцать дней до премьеры кубинский посол стал неистово протестовать, жалуясь на то, что, помимо множества исторических неточностей, пьеса выставляла Че противником Кастро и «Троцким кубинской революции»[406]

. К тому же Надя Бунке, мать Тамары из Польши, теперь жившая в ГДР (как и Че, Тамара погибла в Боливии), ворвалась в Deutsches Theater, заявляя, что пьеса позорит память ее дочери, а в директиве из Министерства иностранных дел указывалось, что текст противоречит «международной линии нашей партии»[407]. К этому времени политическое и институциональное давление достигло такой высокой точки, что пришлось вмешаться Хонеккеру. Он получил полный отчет из отдела культуры ЦК партии, подчеркнул ключевые места в документах своим зеленым фломастером (им Хонеккер обычно обозначал прочитанные бумаги, делая пометку в верхнем правом углу), а 23 марта принял решение, что постановка будет отложена на неопределенный срок[408]

.

Браун в тот же день написал письмо Хонеккеру:

Уважаемый товарищ Хонеккер.

Я обращаюсь к вам в минуты, которые могут перевернуть мою жизнь. Я говорю это со всей серьезностью.

Отмена репетиций «Гевары» в Deutsches Theater и Staatstheater Dresden – акт деспотизма, который ставит под сомнение всю работу, которую я сделал для партии…

Я молчал об изъятии моих произведений из репертуара театров, происходившем в течение многих лет (дюжина лучших режиссеров подтвердит это). Я молчал о запрете «Смерти Ленина» (и о борьбе с собственной совестью в моей душе). Я не могу принять запрет «Гевары», не чувствуя себя с корнем вырванным из общества, в котором пишу. Я считаю своим долгом сообщить об этом партии. Если человек не чувствует земли под ногами, как он может стоять? Даже найди я силы не думать о положительном влиянии моих работ на Германию и коммунистическое движение по всему миру, я все равно не готов разделить ответственность за отрицательные последствия этого запрета (на труппы и зрителей)[409].

Хонеккер перепоручил решение вопроса Хагеру, который встретился с Брауном на следующий день, а после отчитался перед правительством о душевном состоянии драматурга. Оно никуда не годилось. Браун сожалел о «резком и непочтительном» тоне своего письма (Хонеккер подчеркнул эти слова в рапорте), но оно отражало его отчаяние. Если международные отношения будут определять, какие пьесы ставить, а какие – нет, культура потеряет опору, искусство разлучат с партией, литературе придется отказаться от своей миссии выстраивать критический диалог с властью, а самому Брауну придется оставить это поприще. «Он боится, что его работа станет бессмысленной» (фраза, подчеркнутая Хонеккером). А отказавшись от литературы, он будет вынужден перейти на другой уровень существования, стать «неличностью»[410].