Цензоры за работой. Как государство формирует литературу

Среди азиатов принято читать другим, так что огромное количество людей, которые сами читать не умеют, слушают тех, кто владеет этим навыком. Чтецов (катхаков) часто нанимают пересказывать или петь какие-то произведения, и некоторые из них делают это весьма впечатляющим образом. Один такой чтец недавно по памяти рассказывал мне любые названные абзацы из «Рамаяны», «Рагхувамши» и «Махабхараты» в самой выразительной манере. Некоторые катхаки зарабатывают 500 рупий в месяц… Я знаю одного индуса, которого местный богатый баба годами нанимал, чтобы читать два часа в день сорока или пятидесяти женщинам в его доме. Эта практика существует в Бенгалии с незапамятных времен, ведь здесь чтение вслух очень популярно, как и в других восточных странах, а интонация, жесты и подобные приемы наполняют книгу большим смыслом, чем простое прочтение. Женщины иногда собираются вокруг одной, которая читает им. Предположив, что в среднем насчитывается десять слушателей и читателей каждой книги, мы получим, что эти 600 000 бенгальских книг [так Лонг оценивал общее количество экземпляров, отпечатанных в 1857 году] имели 2 000 000 слушателей и читателей [возможно, описка, имелось в виду 6 000 000][182].

Мелодрама

Доклад Лонга можно считать самым подробным обзором печати и торговли книгами в архивах ИГС, но у этой истории печальный конец. В 1861 году движимый симпатиями к райятам, эксплуатируемым британскими плантаторами, Лонг организовал издание английской версии «Ниль Дурпан», Nil Durpan, бенгальской мелодрамы о жестокости плантаторов, и был обвинен в клевете производителями индиго.

Обвинения в клевете служили основным методом ограничения свободы слова в Англии после отмены практики предварительной цензуры в 1659 году[183]. Но, несмотря на ряд печально известных обвинений (Даниэль Дефо в 1703 году и Генри Сэшеверел в 1710‐м), печать становилась все более и более откровенной. После больших волнений в 1760‐е годы, связанных с требованиями сторонников Уилкса обеспечить свободу печати и нежеланием присяжных вынести обвинительный приговор издателю скандальных писем «Юниуса» в 1770 году[184], иски о клевете перестали быть способом замять обсуждение политических или социальных вопросов. Акт о клевете 1792 года закрепил эту тенденцию, и к 1850 году многочисленные прецеденты сильно ограничили возможность обвинения в клевете как в уголовном преступлении. Для возбуждения дела следовало представить доказательства ущерба, нанесенного репутации конкретных особ, а начинать процесс против общих политических суждений или замечаний, оскорблявших некие размытые группы, больше не было возможности. В теории прецеденты в Англии определяли решения судов в Индии, но дела, рассматриваемые на субконтиненте, воспринимались в принципиально другом контексте, несмотря на умелое использование английских формальностей[185].