Цензоры за работой. Как государство формирует литературу

Пока Минто и Морли пикировались в переписке, более скромные представители британских властей наполняли секретные каналы корреспонденции ИГС докладами о репрессивных мерах. Во время обыска в одной националистической организации среди книг, изъятых полицией, оказалась «Политика» Аристотеля вместе с англоязычными произведениями вроде «Пробуждения Японии» и «Жизни и трудов Джузеппе Мадзини»[266]. Властям Бомбея казалось преступным публиковать без должного комментария работы о националистических движениях Италии и Ирландии: «Правительство обучило райята читать, и если оно не позаботится о том, чтобы обеспечить ему здоровый предмет чтения, он неизбежно станет жертвой распространителей литературной отравы»[267]. Колониальные чиновники не позволяли ввозить изданные в Лондоне книги с выдержками из официальных документов, потому что они бросали тень на индийскую полицию[268]. Почтовые служащие часто изымали из посылок газету «Гэльский американец» и антиимпериалистические речи Уильяма Дженингса Брайана. Последние, в переводе на индийские языки, казались особенно опасными Департаменту расследования уголовных преступлений: «Необразованные читатели-индусы могут счесть, что Брайан обладает должными знаниями, чтобы высказывать подобную критику, и что он – англичанин, а не американский демагог, как есть на самом деле, не скрывающий враждебности к Британии»[269]. Власти не были уверены, стоит ли запрещать книгу пламенного пенджабского националиста Аджита Сингха, в которой он просто излагал биографии великих патриотов, от Брута до Роберта Брюса, Джона Хэмпдена и Сэмюэля Адамса[270]. Зато они планировали засудить типографа, организовавшего второе издание некоторых речей Балвантрао Гангадхара Тилака, которые были разрешены в конце XIX века. Крамола виделась им и в переиздании нелицеприятного исторического описания Ост-Индской компании, выполненного Уильямом Хоувитом и впервые напечатанного в 1838 году, которое все это время было доступно в нескольких публичных библиотеках. Торопясь с обвинением, юридический консультант правительства не стал обсуждать достоверность или давность книги. Вместо этого, скорее напоминая современного теоретика читательского восприятия, чем служащего Британской Индии, он утверждал, что книга со временем приобрела новый смысл. Наивный читатель нового дешевого издания на урду мог счесть, что критика британского правления в 1838 году применима к режиму 1909 года. «Мы должны учитывать то воздействие, которое она может оказать на простого читателя», – настаивал он. И в качестве решающего аргумента замечал: «Законодательством установлено, что репутация нынешнего правительства Индии должна быть неприкосновенна». Генеральный адвокат индийского правительства согласился: «То, что несколько лет назад было невинным, теперь стало опасным»[271]. Те же аргументы применялись к другим книгам, которые уже были по всем правилам зарегистрированы в каталогах, не вызвав обвинений в бунтарстве[272]. Литературный мир оставался таким же, как и до 1905 года, но воспринимался совсем иначе.

Судебная герменевтика

В корне изменив сами установки восприятия и наполнив тюрьмы арестованными писателями, представители власти должны были добиваться их осуждения в суде. Этот последний шаг был самым сложным, потому что грозил обнажить противоречия, присущие либеральному империализму. Британцы были склонны играть по тем же правилам, что навязывали индийцам. Они верили в эти правила, прежде всего – в соблюдение справедливости, и считали их мерилом цивилизации, которую принесли на субконтинент. Поэтому они признали право индийцев печатать книги на тех же условиях, что и англичане, то есть свободно, подчиняясь лишь законам, осуждающим клевету и мятеж. Конечно, в Британской Индии призыв к мятежу приобрел особое значение. Согласно разделу 124А индийского Уголовного кодекса 1860 года, составленного в смутное время после восстания, это понятие применялось к любому, кто «возбуждает или пытается возбуждать чувство недовольства правительством»[273]. Недовольство оставалось размытым понятием до 1897 года, когда суд Пуны приговорил Тилака, наиболее влиятельного из националистов начала века, к восемнадцати месяцам строгого заключения за статью, опубликованную в газете Kesari. Возмущенный неспособностью правительства контролировать ситуацию во время вспышки бубонной чумы в 1896 году, он процитировал «Бхагаватгиту», оправдывая убийство героем Шиваджи, попавшим в отчаянное положение, военачальника Моголов в 1659 году[274]. Судья счел Тилака виновным в подстрекательстве к мятежу согласно разделу 124А, создав прецедент для решения по множеству других дел, рассмотренных во время волнений после раздела Бенгалии. Сам Тилак был снова арестован и осужден в 1908 году, в этот раз получив шесть лет в тюрьме в Мандалее[275].