Цензоры за работой. Как государство формирует литературу

«Позднебуржуазным» в Восточной Германии называли модернизм, в случае Хильбига – поэзию, напоминающую произведения Рембо или Рильке, у других авторов – романы, вдохновленные Прустом или Джойсом. Рагвиц в Kultur и цензоры в ГАП не требовали следовать «биттерфельдским путем», переставшим задавать жесткий стандарт литературного стиля в 1980‐м, но оставались преданны стилистической конвенции, которую можно условно назвать соцреализмом, и с подозрением относились к произведениям, в которых не говорилось о жизни при «реальном социализме», как они выражались, то есть конкретном бытовом опыте обычных жителей ГДР[324]. В 1960‐х и 1970‐х годах режим не позволял публиковать такого рода литературу. Но в 1980‐е репрессии были ослаблены, частично из‐за боязни скандалов, которые могли распространить СМИ Западной Германии, к радио и телевидению которой получало доступ все большее количество граждан ГДР. Если бы «Голос, голос» запретили публиковать в Восточной Германии, книга непременно вышла бы на Западе, нанеся урон репутации режима.

В итоге Хагер разрешил напечатать сборник: он получил письмо в защиту Хильбига от Штефана Хермлина, влиятельного писателя, у которого раньше были свои проблемы с цензурой. (Хермлин помогал организовывать протест против высылки Вольфа Бирмана в 1976 году, но сохранил хорошие отношения с партийными лидерами[325].) Он писал, что пусть стихотворения Хильбига не дышат оптимизмом, они не выражают ни малейшей критики социализма, а если писателям придется проходить проверку на жизнерадостность, от немецкой литературы ничего не останется[326]. Рагвиц в конце концов признала, что книга может выйти в свет, не причинив существенного вреда, но только при определенных условиях: Хильбиг должен был убрать некоторые стихотворения и умерить тон других, а его редакторы в Reclam – со всей тщательностью проверить готовый текст; следовало выпустить книгу небольшим тиражом и скорректировать ее восприятие заранее подготовленными рецензиями, обличающими неправомерность выраженных в ней «взгляда на мир и идеологической позиции»[327]. Как говорилось выше, через пару месяцев Хагер разрешил Хильбигу под бдительным надзором главы издательства Reclam Ханса Маркванда получить награду в Ханау в ФРГ.

С этого момента Хильбиг стал среди бюрократии причиной постоянных споров о границах дозволенного. В 1984‐м он принял участие в радиопередаче из Гессе в Западной Германии, в которой был представлен как жертва преследований со стороны властей. В 1985‐м его наградили призом Академии искусств Западного Берлина, и Хильбиг попросил разрешения получить его. Маркванд и Хёпке были против его выезда из страны[328], а пока их доклады переваривались Министерством культуры, Хильбиг подал документы на визу и согласился на год преподавания в Дармштадте. Это для Хагера было уже слишком, он в разъяренном письме к министру культуры Хоффману требовал не идти больше ни на какие уступки[329]. Но к этому времени Хильбиг приобрел серьезную репутацию. Штефан Хермлин и Криста Вольф лично обратились к Хонеккеру, утверждая, что Хильбиг – крупнейший писатель среди тех, что появились в ГДР в последние двадцать лет[330]. 26 августа 1985 года Хильбиг сам написал Хонеккеру – пролетарский поэт обратился к главе государства. Он излагал свои обстоятельства с уважением, но убежденно. Писателям из Восточной Германии нужно позволить путешествовать, чтобы они расширяли свой кругозор, писал Хильбиг. Они должны свободно публиковаться в ГДР и за рубежом. Их творчество должно быть свободно от идеологических ограничений. Их приверженность социализму тоже должна быть добровольной, потому что «литература без глубокой и искренней веры не имеет смысла»[331]. Не сохранилось документов, говорящих о реакции Хонеккера, но через три недели в докладе о письме Хильбига Хагер заявил, что пересмотрел свою позицию и не будет препятствовать получению визы. Хильбиг покинул ГДР в 1985 году и не вернулся[332].