Цензоры за работой. Как государство формирует литературу

В случае Хильбига и всех остальных, описанных в архивах, не идет речи о протесте против социалистических принципов, действий правительства или партийных лидеров. Как и все авторы, которых на Западе причисляли к диссидентам, Хильбиг пытался работать в системе, пока не дошел до разрыва с ней, и даже после этого, публикуясь в Западной Германии, он не отказывался от основных идеалов ГДР. Во внутрипартийной переписке на его счет не высказывается сомнений в абсолютной преданности Хильбига своей стране. Она касалась таких, казалось бы, невинных вещей, как самоощущение (Selbstgefühl) и эмоциональные ожидания (Pessimismus). Человеку со стороны слог посланий, которыми обменивались высшие чины партии, покажется удивительно напыщенным и абстрактным. По большей части это можно объяснить устоявшимся языком бюрократии, ведь лидеры партии часто ставили длинные составные прилагательные, например, «политико-идеологический» (politisch-ideologisch) или «позднебуржуазный» (spätbürgerlich) перед такими тяжеловесными существительными, как «мировоззрение» (Weltanschauung) или «партийность» (Parteilichkeit)[333]. Но цензоры из ЦК и Министерства культуры подходили к языку ответственно и были предельно серьезны, обсуждая слог авторов, которых притесняли. Слова из диалекта ГДР обладали особой важностью, пусть они и звучали нелепо для иностранца, например когда Берлинскую стену называли «стеной защиты от фашизма» (antifaschistischer Schutzwall)[334]. Цензоры бывали крайне недовольны, когда обнаруживали, что более молодые авторы неправильно используют то или иное слово.

В 1981 году группа молодых писателей представила сборник стихотворений и эссе, который предполагала напечатать в Академии искусств. ГАП отказалась выдать разрешение, но вместо того, чтобы смириться с этим, авторы отправили протестующее письмо министру культуры. Они объясняли, что составили «Антологию», как они ее называли (очевидно, у книги не было полного названия), по совету члена академии Франца Фюмана, наставника недовольных писателей нового поколения. Книга представляла собой плод усилий тридцати трех авторов, которые хотели, чтобы их услышали, и не принимали отказ властей вступать с ними в диалог. Протесты в какой-то момент дошли до Урсулы Рагвиц, которая в докладе посоветовала Хагеру сохранять молчание. Авторам следует сказать, чтобы они обращались с жалобами в академию, а академии велеть игнорировать их. Однако в то же время партии следует принять меры по устранению проблемы в корне, потому что проблема с «Антологией» свидетельствовала о недовольстве, требующем серьезного внимания[335].

С помощью тайной полиции в Kultur собрали огромное количество информации о группе, подготовившей «Антологию». Рагвиц подвела итог расследования в рапорте, насчитывающем 35 страниц и включающем биографии авторов, описание их круга общения и анализ стихотворений. С точки зрения Kultur, это была невнятная поэзия – мешанина из малопонятного жаргона, нелепых форматов, просторечия, сленга и скрытых отсылок к темам загрязнения среды и тоски, к рок-музыке, Витгенштейну и Джону Леннону. В более знакомых партии выражениях «Антологию» можно было описать как подозрительно позднебуржуазную по стилю и нигилистическую по содержанию:

Часть произведений характеризует пессимизм, усталость от жизни [Lebensüberdruss] и отчаяние… Во многих из них авторы прибегают к художественным техникам позднебуржуазной литературы вроде нарушения синтаксиса, выстраивания строк в очертания фигуры, звуковых и визуальных игр. В некоторых текстах используется жаргон, нелитературные выражения и просторечие, что говорит о буржуазном влиянии другого рода.

Кроме того, Рагвиц признавала, что все это крайне привлекательно для молодежи[336].