Утраченный звук. Забытое искусство радиоповествования

Гульд уже продемонстрировал свое сопротивление «звучанию человеческого голоса» в «Идее Севера», где примат речи с трудом противостоял его контрапунктическим ухищрениям, и в каждой части «Трилогии одиночества» он будет находить новые способы бросить вызов логоцентрическому императиву, свойственному документальной форме. Сведенный на высочайшем уровне, звук океана в «Опоздавших» конкурирует с голосами жителей Ньюфаундленда, вторгаясь в аудиальное воображение слушателя и сильно усложняя его работу (децибел на пятнадцать). Под угрозой оказывается разборчивость знака, слова. Как предполагает Гульд, Ньюфаундленду угрожает афония, потеря голоса. Значительная часть усилий слушателя направлена на спасение голосового сигнала ньюфаундлендцев от естественного шума моря. Когда нам это удается, мы слышим лишения и безропотность. Звук покинутых. Современность «украла» у острова его уединение, и вряд ли это можно как-то исправить. «То, что случилось с вами и со мной, происходило с нами в течение ста лет, вы знаете, эта безумная спешка… Они украли у нас уединение, а ведь на самом деле ценность жизни заключается в уединении», — говорит первый голос. «Пятнадцать лет назад я наслаждался жизнью здесь настолько, что ничто не заставило бы меня уехать», — говорит второй. — Теперь, когда я, наверное, хотел бы уехать, уже слишком поздно». «Наверное, я мог бы покинуть Ньюфаундленд, но не думаю, что мне бы очень хотелось его покидать», — говорит еще один голос, едва слышный за ревом океана. «В моем возрасте, — когда доживаешь до определенного возраста, — ты должен оставаться там, где ты есть», — добавляет другой. В течение трех с половиной минут пролога мы слышим десять разных голосов, которые Гульд сравнивает с греческим хором; большинство из них мы снова услышим лишь в конце передачи, в эпилоге. То, что говорят голоса, имеет меньшее значение, чем акустическое состязание между островитянами и морем (или, как сказал бы Леви-Стросс, между культурой и природой). Это битва, которую ньюфаундлендские персонажи Гульда, не оставляющие отпечатков голоса, проиграют без содействия слушателя.

К концу пролога мы либо научились концентрироваться на том, что слышим — при наличии терпения мы можем декодировать не только голосовые сигналы, но и уловить «музыкальный тон» (меланхолию) говорящих, — либо просто выключили радио. Способность Гульда слушать несколько разных разговоров одновременно в переполненном ресторане — одна из легенд, которые окружают его имя. Как предполагает Коннор, умение Гульда отфильтровывать шум, похоже, стимулировало его аудиальное воображение, и как раз этого он требует от своих слушателей во всех трех частях своей «Трилогии»[502].

Узнав в прологе, как «слушать» «Опоздавших», мы получаем в награду длинную речь, содержащую полезную нарративную информацию о месте, времени, персонаже и теме. Говорящий — доктор Лесли Харрис, которого Гульд в своих примечаниях называет рассказчиком. Он похож на первого скрипача в оркестре, или концертмейстера, и ему отведено больше эфирного времени, чем любому другому персонажу в передаче. Первая сцена начинается с длинного двухминутного монолога Харриса:

Бывали, конечно, и трудные времена, но мы жили вполне комфортно. Нам так казалось. По современным меркам, полагаю, или с учетом того, что люди ожидают от жизни сегодня, все виделось бы иначе. Мы жили практически в полной изоляции. Телефона не было… У нас был очень строгий дедушка-методист, который приехал на южное побережье с севера и принес с собой идею о том, что единственное благо на земле — это труд, добросовестный труд и выполнение своего долга, что бы это ни значило, а в разные времена значило это много чего. И эта идея передавалась по наследству — это рвение к труду и выполнению своего долга, — несмотря ни на что, в том числе на личные склонности и побуждения.

Харрис — мемуарист программы, отфильтровывающий «идею» Ньюфаундленда через свою личную историю. Он говорит со скрупулезной точностью и ясностью, часто уточняя, перефразируя и обдумывая сказанное. Это человек, давно привыкший исправлять себя:

Это [рвение к труду и выполнение своего долга] привело к тому, что я, по сути, очень ленивый человек. И все же, полагаю, я работаю усерднее, чем большинство людей, потому что мной движет это стремление к труду и долг, которые заложены во мне — точнее, я не думаю, что это так, что это генетика, но это стремление определенно взращивалось во мне с младенчества. Я уже упоминал, что мой дед был методистом — не то чтобы это имело какое-то богословское значение, потому что он не был богословом и не претендовал на это, — но в том, что касается его отношения к работе и к жизни, это оказало на нас влияние. И конечно, мы росли в очень пуританской обстановке.

Его голос — книжный, культурный, грамотный, утонченный и закаленный учебой.