Утраченный звук. Забытое искусство радиоповествования

Дело в том, что на Севере, конечно, в личном плане, вы чувствуете, что он такой большой, такой огромный, такой необъятный, невозмутимый. И это как бы принижает вас. А потом вы думаете: боже мой, я здесь, я попал сюда, я живу здесь, я живу, я дышу, я хожу, я смеюсь, у меня есть товарищи.

Секунды спустя Фрэнк Вэлли, голос цинизма, категорически опровергает Лотца:

Я обнаружил, что понятие широких открытых пространств обманчиво. Я чувствовал себя как в тюрьме, потому что боялся заблудиться.

Ни один персонаж передачи не избежал иронии. Даже Уолли Маклин, избранный Гульдом на роль рассказчика, саботируется негативной диалектикой маниакального монтажа Гульда. На протяжении всей программы поезд, который Гульд называл своим basso continuo, постоянно звучит на заднем плане. Голос каждого персонажа опосредован этим выразительным звуком, ритмичным лязгом колес, катящихся на север, как будто все действующие лица находятся на борту экспресса «Маскег», направляющегося в Черчилл[487]. Благодаря этому приему каждый голос оказывается «на борту», так же как «молодой парень», впервые путешествующий на север, становится воображаемым спутником Уолли Маклина, занимая место Гульда. Поскольку саундтрек связан с диегезисом Маклина, поездка на поезде обрамляет его петляющее повествование с особой выразительностью. В поездах люди рассказывают истории. Однако, в отличие от прямых линий пути, история Маклина извилиста, и по сравнению с менее простецкими колоритными персонажами передачи его рассуждения заметно отступают от темы. Если Гульд — во вступительном слове к передаче — обращает внимание на роль Маклина как рассказчика, то цель не столько в том, чтобы придать авторитет амплуа Маклина, сколько в том, чтобы поднять ставки в борьбе рассказчика за постижение и последующую передачу смысла Севера. Что произойдет с молодым исследователем, которого уносит все дальше и дальше на север? Чем закончатся его инициационные поиски? Станет ли Север кошмаром молодого человека или его мечтой?

В девятиминутном «монологе», завершающем «Идею Севера», Маклин практически не отвечает на эти вопросы. Монолог Маклина накладывается не на звук поезда, а на заключительную часть Пятой симфонии Сибелиуса, единственной музыки в передаче. Хотя музыка Сибелиуса смела и решительна, попытку Маклина разгадать загадку Севера вряд ли можно считать успешной:

Итак, вы начинаете с того, что говорите: «Ну что ж, мы через это прошли — по крайней мере через то, что некоторые из нас не так давно считали испытанием». Ну, сейчас это, конечно, испытание. Ведь он [воображаемый «молодой парень», отправившийся на север] впервые едет по этим рельсам, ведущим на север. О да, скажете вы, но тогда испытание было другим. Несколько лет назад, разумеется, насколько я помню, люди думали, что это — то, что мы называем своим «Севером», — представляет собой настоящее испытание. И в чем оно выражалось? В какой форме? Как будто у всего должна быть форма, которую можно выразить словами. Вам трудно, трудно это сделать. И он должен это заметить. Но на самом деле вы говорите примерно следующее: что было время, когда трудности были понятны. В чем тогда испытание? О, ну здесь надо смотреть на вещи проще.

Маклин советует соблюдать осторожность — видимо, потому что «идея» Севера столь сложная и волнующая, что может ошеломить воображаемого путешественника. Но в своем анализе идеи Севера сам Маклин, похоже, зашел в тупик. В то время как Сибелиус ведет рассказ вперед, к его мощному завершению, голос Маклина умолкает в замешательстве. К концу «Идеи Севера» слова Уолли Маклина словно растворяются перед нашими ушами. «Они, — как заметил один из биографов Гульда, — опасно близки к тарабарщине»[488]. Триумфальное настроение Сибелиуса полно уверенности и ликования, тогда как рассказ Маклина уводит слушателя все дальше в двусмысленность и недоумение. У нас неизбежно остается впечатление, что слова подводят Уолли Маклина, когда они нужны ему больше всего.