Утраченный звук. Забытое искусство радиоповествования

После того как интервью были собраны, а записи расшифрованы, Гульд поселился в номере мотеля в Ваве, провинция Онтарио (Канада), на северном берегу озера Верхнее. Он написал сценарий за три недели, вернувшись в студию Си-би-си в Торонто для кропотливой работы по склейке. По словам обозревателей, это была очень сложная процедура, когда Гульд и его команда Си-би-си зависали над магнитофонами Ampex.

Гульд сидел за пультом управления, — объясняет репортер Toronto Star, — его сценарий стоял на пюпитре, а Талк [Лорн Талк, звукорежиссер Си-би-си] принимал сигналы от Гульда, который использовал словарь жестов, совсем не похожий на жесты оркестрового дирижера[467].

Если Гульд был менее привержен фактам, чем обычный документалист, то причина заключалась в том, что его больше интересовала «метафорическая» интерпретация Севера, чем стандартный комментарий[468]. По мнению Гульда, «идея» Севера была литературной конструкцией, выросшей из увлеченности композитора одиночеством и изоляцией. Его часовая передача должна была стать путешествием не в дикую природу, а во внутренний мир. Чтобы добиться этого на пленке, потребовалось значительное редакторское вмешательство в постпродакшен, в ходе которого Гульд нарезал, склеивал и наслаивал свои интервью, создавая сложную вокальную «докудраму»[469]. Разделенная на пять сцен (включая пролог и эпилог), «Идея Севера» открывается голосом Марианны Шрёдер, тихо угасающим (пианиссимо):

Эта страна очаровала меня. В конце сентября я летела на север из Черчилла в Корал-Харбор на острове Саутгемптон. Только что выпал первый снег, и вся местность была слегка прикрыта им. […] Помню, я сидела наверху, в пилотской кабине, и постоянно выглядывала, то налево, то направо, и видела плавучие льды в Гудзоновом заливе, и все высматривала белого медведя или тюленей, но, к сожалению, их там не оказалось[470].

Шрёдер, которая играет «энтузиастку» в составе Гульда, рассказывает о прибытии на Север, описывая свой интерес к странности пейзажа. В ее напряженном ожидании чувствуется тревога молодой женщины, отправляющейся в мифическую страну: «И пока мы летели вдоль восточного берега Гудзонова залива, эта плоская, плоская земля стала меня немного пугать, просто потому что она казалась бесконечной. Казалось, мы летим в никуда, и чем дальше к северу мы продвигались, тем более однообразной она становилась. Не было ничего, кроме снега и воды справа от нас — Гудзонова залива». Посреди рассуждения Шрёдер в ее монолог вклинивается голос Фрэнка Вэлли, выступающего в роли «циника»:

Я нисколько не увлекаюсь — позвольте еще раз сказать это — я совершенно не увлекаюсь этой модой на Север. Я не осуждаю этих людей, которые заявляют, что они хотят идти дальше и дальше на север, но, думаю, это немного игра, вся эта «нордическая» мода. […] …Получается так, что быть на Севере — это особая заслуга, какая-то доблесть, или же особая доблесть в том, чтобы быть среди первобытных людей — ну, понимаете, какая в этом особая доблесть?

Тирада Вэлли против «моды на Север» накладывается на рассказ Шрёдер о прибытии, причем оба голоса звучат одновременно. При первом прослушивании «Идеи Севера» вторжение Вэлли поражает. Это неожиданный голос, поскольку слушатель еще не понимает правил передачи Гульда. Отрицание Вэлли темы Шрёдер («Я нисколько не увлекаюсь — позвольте еще раз сказать это — я совершенно не увлекаюсь этой модой на Север») звучит как помеха, как будто сигнал одного канала просочился в другой. Такое «скрещение голосов» запрещено в электронной коммуникации или воспринимается как сбой, когда оно все же происходит, как, например, при прослушивании фрагментов чужих разговоров по телефону (что так выразительно обыграла Люсиль Флетчер в «Простите, не тот номер»)[471]. Но это не ошибка: голос Шрёдер затихает как раз в тот момент, когда голос Вэлли усиливается — технический маневр, разрешающий вторжение Вэлли. Вэлли (и его капризность) пользуется поддержкой студии вещания.

Вскоре голос Вэлли прерывается другим, на этот раз — голосом Роберта Филипса, «наблюдающего за распределением бюджета».

Конечно, Север изменил мою жизнь, — говорит Филипс. — Не могу себе представить, чтобы кто-нибудь, кто по-настоящему соприкоснулся с Севером, или жил бы там все время, или путешествовал бы там месяц за месяцем и год за годом — не могу представить себе, чтобы такой человек остался равнодушным к Северу.