Вавилон и вавилонское столпотворение. Зритель в американском немом кино

Мужской стриптиз, использование жиголо неизбежно сигнализирует о самом механизме реверса, где эти факторы конституируются как аберрации, свидетельство которых просто усиливает доминантную систему связывания полового различия с субъект-объектной дихотомией. Существенным атрибутом этой доминантной системы является соответствие мужской субъектности и посредничества взгляда[499].

Фигура мужчины как эротического объекта, несомненно, вводит в игру фетишистский и вуайеристский механизмы, сопровождаемые — что наиболее наглядно в случае Валентино — феминизацией персоны актера. Однако эти механизмы не так легко натурализуются, как в репрезентации женского тела. Они выдвигаются на передний план как аспекты театральности, соединяющие актера и зрителя, что может означать нечто иное, в зависимости от пола и сексуальной идентичности последнего. Таким образом, данный реверс конституирует текстуальное различие, которое следует рассматривать случай за случаем и которое a priori не может быть сведено до своего символического содержания в фаллической системе означения. В порядке рабочей гипотезы более перспективно присмотреться к текстуальному различению мужчины как эротического объекта и мужчины как фигуры сверхдетерминации, нестабильной составной фигуры, заключающей в себе «одновременное присутствие двух характеров желания» (Тереза де Лаурентис) и тем самым ставящей под вопрос саму идею полярности, а не просто обмена ролями[500].

Если половое различие кажется неадекватным для понимания текстуального означивания таких сложносоставных фигур, это указывает и на необходимость дополнить методы заряженного психоанализом медленного чтения более историческими и культурно специфичными подходами. Позиция Валентино в гендерной системе видения осложняется рядом других, частично пересекающихся дискурсов, таких как фасцинация и одновременное подавление эротической и расовой инаковости, кризис маскулинности, система звезд и любимцев женщин (и их воплотителей) в популярных театральных представлениях и сочетание потребительства с трансформацией публичной сферы. Следовательно, реконструкция возможной базы рецепции для Валентино влечет за собой перетасовку разных уровней материала и представления их как методологически совместимых для текстуального анализа и историографического осмысления. Это означает отслеживание противоречий женского зрительства как внутри, так и за пределами фильма. С одной стороны, через текстуальные фигурации, обнаруживающие напряженность между доминантной и субдоминантными позициями чтения, часто маркированными разъединенностью в нарративе зрелища и сценария, а с другой — через публичный дискурс, окружающий Валентино, — рецензии, интервью, студийную рекламу, статьи в фэнзинах и вообще в прессе, популярные биографии — источники, которые документируют рецепцию, манипулируют ею и конституируют ее[501].

Это не означает отношения к фильмам как текстам, а к рекламному дискурсу как некоему данному, постоянному и доступному контексту. Напротив, когда мы рассматриваем разнообразие материалов, интересов и идеологических механизмов, действующих в этом дискурсе, оба уровня проявляют себя только в результате определенного усилия чтения. Это усилие получает свой импульс от симптоматичных моментов в фильмических текстах и точек антагонизма между фигурой Валентино, синематической институцией и доминантными культурными нормами и кодами. Касательно и фильмов, и рекламного дискурса мое чтение окрашивается определенным когнитивным интересом, а также, конечно, герменевтическими тонкостями, которые ускользают от внимания критика. Этот когнитивный интерес транслируется в методологическую перспективу, пытающуюся быть одновременно критичной и оправдательной в смысле Беньямина, нацеленной на то, чтобы очертить контуры женской субъектности со всеми ее противоречиями и сложностями в институции кино и тексте истории кино[502].

Итак, я буду читать Валентино как фигуру и функцию женского зрительства, проясняющую свой неоднозначный статус как культа потребления и манифестацию альтернативной публичной сферы. Если мы хотим поддержать это дуальное видение, то не можем игнорировать, что феномен Валентино спровоцировал гиперболический размах патриархальной идеологии в коммерческих медиа.

Это не отвлечет нас от выявления в текстуальных конфигурациях его фильмов и в окружающем его культе «специфически женской социальной субъектности, чьи политические и психологические параметры значительно превосходят экономическую, консюмеристскую функцию»[503]. Моя задача — показать эти дискурсы как взаимозависимые и соперничающие, как часть шаткой динамики исторически нестабильной — и меняющейся — публичной сферы.

Сексуальная амбивалентность, эротическая этничность. Стигмы карьеры