Вавилон и вавилонское столпотворение. Зритель в американском немом кино

Если «Шейх» эксплуатировал этническую инаковость Валентино, то намеренное отсутствие «реалистичности» также давало carte blanche вкраплению ксенофобских и расистских «пятен» на «оливковом идоле» и потомке афроамериканцев. Эти пятна провоцировались беспрецедентным успехом Валентино у женщин, который усиливал и санкционировал угрозу его этнически-расовой инаковости. В итоге наиболее откровенные атаки на отклонение Валентино от евроамериканских стандартов мужской красоты снижали его успешность, приписывая ее особенностям женского интереса и оптике женского взгляда. Одна из таких критических статей, озаглавленная «Песнь ненависти», демонстративно подписанная мужским именем, сопровождалась двумя профильными рисунками Валентино, глядевшими друг на друга. На левой карикатуре с явно расистским подтекстом он изображен с хитрым выражением лица, выпирающими зубами и толстыми губами, с серьгой в ухе; надпись гласила: «Как его видят мужчины». На правом портрете он улыбался, выглядел вполне симпатично, не имел никаких специфических этнических черт; подписано при этом было так: «Как его видят женщины»[510]. Расистская нота слышится также в резюме хорошо известной журналистки Аделы Роджерс Сент-Джонс: «Валентино с его маленькими глазками, плоским носом и большим ртом никак не отвечает стандартам мужской красоты, принятым в нашей стране». В духе той же логики, которой руководствовались авторы описанных карикатур, Сент-Джонс заключает это наблюдение ремаркой, принижающей поклонников Валентино. Она противопоставляет «напористость и безумие мании Валентино» «восхитительно стойкой и преданной любви и нежности, испытываемой по отношению к Уолли Рейду»[511].

Однако в целом дискурс инаковости Валентино был апологетичным и часто смягчал для публики оскорбления в его адрес (например, имитируя акцент)[512]. Одна из стратегий, отъединяющих иностранное происхождение Валентино от этнически и расово окрашенных обертонов, заключалась в следующем описании[513]:

Ил. 40. Разница между мужским и женским восприятием Валентино. Photoplay 22.1 (Июнь, 1922 г.)

Другая стратегия, несовместимая с первой, заключалась в том, чтобы подчеркивать его иммигрантский опыт, славить его как живое воплощение американской мечты, пикарескную версию Хорейшо Элджера. Несколько раз на протяжении карьеры Валентино, как и в некрологах, история его жизни представала под следующими заголовками: «Парень-мигрант, который стал идолом Америки» или «Романы Родольфо Валентино, Шейха песчаных пустынь: мигранта, официанта, мойщика посуды и исполнителя танго, ставшего знаменитым за один вечер»[514].

Обе стратегии, кроме взаимного потенциального подрыва, играли на главную стигму карьеры Валентино: вопрос о его маскулинности. По всеамериканским стандартам жесткости и аутентичности, европейские манеры, вкус и высокая культурность традиционно ассоциировались с изнеженностью. Хуже того, Валентино олицетворял стереотипную для итальянского мужчины склонность к модничанью, носил яркие галстуки, специально сшитые костюмы, меха, подтяжки и браслеты. Таким образом, он неизбежно подпадал под гендерную систему моды, которая вместе с «великим мужским отказом» конца XVIII — начала XIX века сделала пафосную роскошь (прежде служившую признаком аристократизма) принадлежностью женщин, канализировав мужской эксгибиционизм в профессиональную демонстрацию поведения, скопофилии или идентификации женщины-как-зрелища[515]. Демонстративное неподчинение Валентино этому историческому ограничению на уровне рекламы совпадает с подобными же проявлениями в его фильмах с присущим им акцентированием костюмов и внешнего образа.

Отсылки к истории «парня-иммигранта, ставшего идолом Америки», напоминают о его профессии танцовщика. Этот аспект его карьеры навсегда связался с ритмом танго, мачистским ритуалом сексуальной власти и подчинения, а поскольку он зарабатывал этим ритуалом на жизнь, то Валентино получил прозвища «жиголо», «альфонса» и «пирата танго». Воспринимаемый как танцовщик с женственными манерами, пират танго приобретал в глазах публики черты сексуальной двойственности; к нему относились как к «чувственному, агрессивному самцу, в то же время изнеженному, безвольному и зависящему от женщин в денежном плане»[516]. Более того, намеки на то, что Валентино «жил на счет женщин» как танцор, стали ярлыком его карьеры как актера, чья звездность зависела от миллионов поклонниц.