Вавилон и вавилонское столпотворение. Зритель в американском немом кино

Этот странный общественный феномен характерен не только для Америки, но, конечно, и для Европы. В Чикаго пуховка с пудрой, в Лондоне танцующие мужчины, в Париже жиголо. Бог с ним, с Декатуром, бог с ними, романами Элинор Глин. Голливуд — национальная школа мужественности. Руди, прелестное дитя, — образец американской мужественности. О, киска.

Валентино с его уникальным талантом подтверждать худшие из обвинений, которые бросают нам враги, почувствовал себя призванным защищать мужскую доблесть с помощью унаследованной итальянской чести[529].

Было бы ошибкой переоценивать маскулинистские атаки на Валентино или воспринимать их без должной серьезности. В определенной мере они были частью ритуала. Без всякой самоиронии крестоносцы американской мужественности понимали, что играют риторическую роль простого мужика, к удовольствию женщин. Напомню, что упомянутая выше «Песнь ненависти» заканчивается так:

Мужчины же создали тайный орден (я баллотируюсь от него в президенты, как вы могли заметить), чтобы его презирать и ненавидеть по очевидным причинам. Что? Я ревную? О нет, я просто Ненавижу Его![530]

Нельзя забывать, что эта риторика лишь сама объявляла себя гласом всех мужчин. Таким образом она отъединяла популярность Валентино у большого корпуса мужчин, гетеросексуальных или геев — от тех, кого Кеннет Энджер пытался встроить наряду с прочими в историю рецепции Валентино[531].

Так же, как пресловутые «пятна» нативистов-расистов, маскулинистские атаки на Валентино терялись в сонме апологетического и объяснительного дискурса, который они стремились спровоцировать. Одним из объяснений мужской ненависти была, конечно, ревность (свидетельством чему были их тайные попытки подражать ему). Как заметил один из «наиболее известных американских психологов» в Motion Picture Magazine, Валентино стал «Призрачным Любовником в каждом добропорядочном доме», «стандартом, по которому каждая жена меряет своего мужа», и потому он «ужасный преступник для американского мужа»[532]. (Предмет рекламы этой статьи реально превращает последнюю фразу в следующую: «Ужасное преступление американского бизнесмена» и направляет в сторону более интересного следования темы.) Валентино, пишет другой автор, разгневал американских мужчин, потому что нарушил компенсаторный баланс между предположительно мужской физической и эмоциональной неуклюжестью и социальным вознаграждением в виде достижений на рынке.

Что хорошего в том, что ему удается продать в день больше автомобилей, чем всем остальным вместе взятым? Что значил его сверкающий знак отличия рядом с признанным символом Благородства Северной Америки?[533]

Подобные замечания ставили вопрос о причинной связи между стандартом маскулинности, насаждаемым американским капитализмом, и сексуальной, эротической, эмоциональной недостаточностью американских мужчин — связи, проявившейся в проблематичных героях романов конца XIX века (таких, как у Норриса и Драйзера), воплощающих то, что «случается с мужественностью в Америке, когда успешное выполнение мужчиной своей роли в соответствии с деловой этикой лишает его мужской силы»[534].

Если Валентино активировал мужские страхи американцев насчет значения «мужественности», то стигма феминизации, которую он на себя навлек, могла оказаться не только защитным механизмом проекции (экстернализации своей части, угрожающей цельности «я»). Особая конфигурация отношений Валентино с женщинами — гомосоциальные параметры культа и аффилиация звезды с лесбиянками — предполагает, что мужская враждебность зафиксировала глубокое непонимание другого пола, исторически унаследованную дистанцию, отчуждение между мужчинами и женщинами, утвержденные в XIX веке доктриной отдельных сфер. Воинственный крик изнеженности Валентино, по-видимому, выдавал некое знание, которым он, в отличие от женщин, обладал и, возможно, даже более глубоко засевший страх, отсылающий к «Нетерпимости», подсказывавший, что женщины вообще не нуждались в мужчинах.