Вавилон и вавилонское столпотворение. Зритель в американском немом кино

Это означало, что Валентино был всего лишь марионеткой в руках банды менад, подогреваемых сплетнями о его личной и профессиональной жизни. Начиная с его открытия Джун Мэтис, сценаристкой, которая взяла его в актерский ансамбль «Четырех всадников Апокалипсиса», Валентино воспринимали как креатуру женщин и для женщин. Его отношения с женщинами — во множественном числе — стали притчей во языцех через год после выхода на экраны «Шейха», особенно из‐за обвинений в двоеженстве, предъявленных ему после женитьбы до получения развода с первой женой, Джин Экер, которая продолжала считаться законной. Второй брак значительно повлиял на феминизацию его публичной персоны. Наташа Рамбова, балерина и модельер, приемная дочь косметического магната Ричарда Хатната, однозначно воспринималась прессой, потому что в браке с Валентино носила брюки и потому что всем было ясно, кто в доме готовит пасту, а кто служит Искусству. Но Рамбова сделала больше, чем создала Валентино репутацию подкаблучника; она поставила под угрозу его карьеру, подстрекая к ссорам с режиссерами и тяжбам со студиями[524]. Кроме того, она представительствовала от его имени в ассоциации с девиантными формами сексуальности, она подарила ему горячо обсуждавшийся платиновый «рабский браслет» и была тесно связана с Аллой Азимовой, знаменитой актрисой, спиритуалисткой и лесбиянкой. Когда ей задавали стереотипный вопрос, не ревнует ли она, видя, как муж целуется на экране с другими женщинами, она намеренно двусмысленно «отвечала, улыбаясь ярко накрашенным ртом, что знает больше о том, о чем хотели бы знать другие женщины»[525]. И наконец двусмысленный месседж о специфическом отношении Валентино с женщинами осложнился слухами, будто он не способен удовлетворить ни одну из них[526].

Бесконечные спекуляции о природе «сексапильности» Валентино (измеряемые «научными экспериментами», такими как измерение пульса зрительниц на сценах поцелуев) порождали клише образа мужчины-господина и распространяли действие его гипнотического взгляда на все тело. Но многие из этих спекуляций регистрировали факт, что его сексапильность не затрагивала оппозиции мужского и женского, намекая на сексуальную двойственность, инцест и извращение. Сама романтическая страсть продуцировала такие сексуально (и этнически) детерминированные метафоры, как «орхидейный мужчина», «Теда Бара в брюках» и «мужской вариант Елены Троянской» — то есть мужской вариант Сафо, Лаисы, Фрины и Аспазии[527]. Поклонницы задавали ему вопросы, писали письма о своем обожании, упоминая определенные элементы его внешности (его ноги, его движения, его улыбку) или особое сочетание традиционно мужских и женских качеств (силы и грации, силы воли и рафинированности). Но был и еще один род таких спекуляций:

Почему девушки так любят Валентино? Причина тому — (если они не знают!) — некоторые из них ДУМАЮТ, что они <…> ОДНАКО ни одна из этих причин не заставила биться женское сердце. Вовсе нет. Холодная, жестокая правда о чарах Родольфо Валентино заключается в том, что он обращается к Материнскому Инстинкту КАЖДОГО МУЖЧИНЫ. <…> На самом деле женщины хотят лишь бинтовать его раны, успокаивать, гладить по аккуратно причесанной голове — и гордо выпроваживать вон[528].

Этот тип материнского отношения не совпадает с моделью жертвенного материнства XIX века; если кто-то здесь и страдает, так это инцестуальный сын. Действительно, до самой смерти Валентино преследовала аура мазохизма, составлявшая главный компонент его очарования, вписанного в фильм, и повторявшаяся в особых сценариях идентификации.

Маскулинистские атаки на Валентино превратили сложность его обаяния в стигму изнеженной женственности, самое что ни на есть дефектное в символическом универсуме мужчин. Как можно заключить по тем «пятнам», которыми пачкали его нативисты-расисты, оппозиция мужского-женского перебивалась не менее жесткой оппозицией американского-неамериканского, в свою очередь нагруженной бинарными признаками, такими как естественное-искусственное, индивид-маска (обратите внимание на сравнение с Уиллом Роджерсом в эпиграфе к данной главе). Эта кампания достигла своего пика во время известной «атаки розовой пудры», редакционной статьи в Chicago Tribune от 18 июня 1926 года, спустя всего пять недель после смерти Валентино:

Неужто эта деградация до изнеженности — реакция, родственная пацифизму по отношению к доблести и правде войны? Розовая пудра и паркетный либерал — они в самом деле родственны? <…> Неужто женщинам нравится тип «мужчины», покрывающего лицо розовой пудрой в общественном туалете и приводящего в порядок прическу, поднимаясь по эскалатору подземки?.. Что случилось со старой доброй традицией «пещерного человека»?