Вавилон и вавилонское столпотворение. Зритель в американском немом кино

Как и этническая инаковость, сексуальная идентичность Валентино на первых порах еще не вызывала вопросов, хотя «Четыре всадника Апокалипсиса» представили его в мягком освещении, то есть с помощью приемов, обычно применявшихся к звездам-женщинам. Но вот «Шейх» уже поместил его в дискурсивную систему, из которой он не смог выбраться до конца карьеры, разделив зрителей и обозревателей по линии сексуальной ориентации. Грандиозный коммерческий успех заставил рецензентов обратить особое внимание на женскую аудиторию — для которой одно только появление «Руди» на экране было великим событием — и в то же время фиксировать растущее неприятие со стороны «настоящих» мужчин. Карикатура в фэнзине «Классик» изображает аудиторию, которая смотрит «Шейха»: глаза женщин прикованы к экрану, а их спутники-мужчины презрительно откинулись в креслах. Подпись гласила: «Северяне-мужчины с презрением смотрят на Валентино, а его женская армия заворожена этим любовником — питоном из джунглей»[517].

Фаллическая метафора экзотического змея неслучайна. Валентино упреждающим ударом выступил с серией интервью, насыщенных антифеминистскими и мизогинистскими репликами («…все женщины похожи на маленьких пещерных созданий»), однако его успех как экзотично-эротичного артиста уже успел лишить его мужественности и вписать его в фетишистскую логику, которую он так старался преодолеть[518]. Эта тенденция, ярко проявившаяся в «Молодом радже» (Famous Players-Lasky, 12 ноября 1922 года), характерна для большинства фильмов Валентино, прежде всего костюмных драм с экзотическим антуражем. Феминизация его персоны — более чем эффект гендерной системы видения, его позиционирование как объекта зрелища функционировали как защитная стратегия смягчения угрозы, которую несла коннотация его этническо-расовой инаковости[519].

К публичному дискурсу феминизации Валентино подключалась комплексная динамика рецепции, реакции и защиты. На общем уровне это был результат его сексуальной объективации, принятия им позиции, которую патриархальная традиция обычно оставляла за женщинами. Но Валентино был не просто сексуальным объектом, но также, утверждает Стадлар, не был тем, кто «никогда не рассматривал себя чем-то больше, чем сексуальным объектом»[520]. Он был объектом культа, центром коллективного ритуала. У этого ритуала была своя институциональная рама в системе звезд и в организованных действиях поклонников, таких как конкурсы, кампании голосований и циркуляция фотографий, автографов и звездных сувениров. Но культ Валентино с самого начала выходил за эти рамки, обладая собственным публичным импульсом. Наиболее яркими его манифестациями были массовые выступления поклонниц, пытавшихся добраться до звезды в разных городах, начиная с Филадельфии и Бостона (декабрь 1922‐го и январь 1923 года), прошумевших в Париже и Лондоне и достигших пика в похоронных ритуалах в Нью-Йорке (август 1926 года).

Разумеется, эти эксцессы были частью рекламного дискурса и в итоге — частью мифа. Из газетных репортажей неясно, превалировали ли в этих публичных демонстрациях женщины; фотографии и кинохроника запечатлели в этих толпах не меньше мужчин[521]. Но главное в том, что и источником энтузиазма мужчин, и мотором этих событий были женщины, а культ Валентино позволил себя выразить силам, специфичным для отношений между ними. В статье, сопровождавшей карикатуру в «Классик», упоминалось то, как происходило разделение аудитории:

Итак, северяне-мужчины презрительно посмеивались. А девушки хихикали, а в следующий раз приходили посмотреть на Валентино в одиночку или со своей подружкой Мейбл. И таким вот необъяснимым образом восхищение Валентино как актером превратилось у женщин в личный, чисто женский интерес[522].

В отличие от того типа рекламы (и рекламных действий, таких как конкурсы красоты, где Валентино участвовал в жюри), которая отвечала тайным надеждам, что именно это попадет на глаза Валентино, культ предоставляет возможность для коллективного удовлетворения мечты среди женщин — встретиться, пообщаться и т. п., — тем самым артикулировать общий опыт, фантазии и неудовольствие[523]. Насильственные акции, приписываемые культу и мужским атакам на Валентино, предполагают, что он мог фигурировать синекдохой женской субкультуры столь же сильной, как совершенно идеологически от него далекий культ домашности XIX века.