Великая княгиня Елизавета Федоровна. И земная, и небесная

В подобном чуде всегда можно заподозрить шарлатанство. Здоровую девочку могли подговорить до определенного времени изображать из себя немую, а в какой-то миг дать знак, чтобы она заговорила. Зная характер Эллы, далекой от мистики, можно поверить ей на слово. В присутствии черногорок, всегда готовых во всем видеть чудеса и трезвонить о них, Елизавета Федоровна руководствовалась принципом «доверяй, но проверяй». Во время Саровских торжеств ее словно обволокло что-то таинственно прекрасное, зарядило новой силой веры. «Мы все еще как будто во сне, – писала она вдовствующей императрице. – О, какое время! Все эти разнообразные впечатления мало-помалу прорастают, и чувствуешь себя там, и жаждешь вернуться. И так трудно начать снова жить обыденной жизнью, когда часть тебя не здесь! Такое чувство, что душа твоя там, и хотя сердце и мозг в состоянии работать, как всегда, но нечто пребывает в лучшем мире – ближе к Богу, чем прежде».

Здесь же и замечание в адрес черногорок, в котором она пытается понять и простить их: «…может быть, эти сестры хорошие и так ослепили ее, что они ограниченные и фанатичные. Я верю, что они действительно глубоко верующие и убежденные, но у них нет достаточного образования, чтобы понять, что, несмотря на нашу жизнь в Боге, мы можем быть простыми и естественными на этой земле». Это как раз об излишнем фанатизме, граничащем с ослеплением, когда тебя могут запросто облапошить наперсточники от религии – «кручу, верчу, запутать хочу».

Мистика опутывала Саровские торжества ежедневно. В последний день, перед возвращением в Москву, посетили Дивеево, где побывали у Паши Саровской – блаженной Прасковьи Ивановны, лично знавшей Серафима Саровского. Старице было более ста лет, но она бодро встретила царя и царицу, беседовала с ними наедине, предсказала рождение сына, войну, революцию, гибель царской России. Ники и Аликс вышли от нее в смешанных чувствах, радовались, что скоро у них будет сын, но дальнейшие предсказания ужасали.

От Паши отправились к вдове Николая Мотовилова, у которой хранилось таинственное письмо. Серафим Саровский написал его незадолго до смерти, запечатал конверт хлебным мякишем и отдал Мотовилову со словами: «Ты не доживешь, а жена твоя доживет и передаст царю с царицей, когда те приедут в Дивеево». Восьмидесятилетняя Елена Ивановна Мотовилова отдала конверт Николаю, тот вскрыл его, прочитал и заплакал. Его утешали, говоря: «Батюшка Серафим хоть и святой, но мог и ошибаться», но царь оставался безутешен. О содержании письма не сказал никому. Считается, что в нем Серафим Саровский предсказал ему то же, о чем говорила и блаженная Паша. Впереди Россию ожидали неслыханные потрясения. Не случайно мистическим образом в эти же светлые Саровские дни в Бельгии собрались те, кому суждено будет разрушить царскую Русь, императорскую Россию.

Всех впереди ждали последние годы счастья, смешанного с горечью и постоянной страшной тревогой. А Сергея и Эллу, даже не годы, а -

Последний год вместе

1904-й. И немножко до него. И совсем чуть-чуть после него.

В сентябре 1903 года они ездили снова в Дармштадт на свадьбу принцессы Алисы Баттенбергской и греческого принца Андрея. С собой взяли и детей Пица, Маше было уже 13, Дмитрию – 12. И, что удивительно, дядя и тетя разрешили им встретиться с отцом. В своих воспоминаниях Мария написала: «Отец, как предварительно было условлено, беседовал с нами один. Он очень много говорил и обращался со мной почти как с равной себе, пользующейся его доверием. Но его рассеянный, озабоченный вид тронул меня до глубины сердца. Я решилась было спросить его о его жене, но какая-то необъяснимая робость удерживала меня. Наконец я собрала все свое мужество и, опустив глаза, произнесла тихим дрожащим голосом фразу, которую подготовила заранее. Отец, который до той минуты ни разу не произнес в моем присутствии имя своей жены, был удивлен и явно тронут. Он поднялся, подошел ко мне и взял меня на руки. Эта маленькая сцена связала нас вместе навсегда. С того момента, несмотря на мой возраст, мы стали союзниками, почти сообщниками, и усилия дяди привязать меня к себе, отделить меня духовно и реально от моего собственного отца, не могли не потерпеть неудачу».

Павел спросил Сергея, может ли он взять детей с собой, на что генерал-губернатор пожал плечами – как можно спрашивать о таком! – и холодно ответил, что считает себя обладателем всех прав, от которых Павел, женившись на Леле, добровольно отказался. «Это была не пустая похвальба; он и в самом деле обладал полными правами опекуна и осуществлял эти права, не считаясь с желаниями моего отца ни по какому вопросу. И отец, хотя он очень тяжело страдал от такого положения вещей, был совершенно бессилен что-то изменить», – с горечью вспоминала Мария Павловна. Боже, ну зачем было так мучить друг друга этим людям, ведь пройдет чуть больше года, и одного из них в клочья разорвет бомба, а другого через пятнадцать лет расстреляют большевики!