Великая княгиня Елизавета Федоровна. И земная, и небесная

«Хора не было. Из полутьмы, в которую была погружена вся церковь, прихожане монотонно отвечали ему нараспев… Служба закончилась. Люди поднялись с колен, и я увидела тетю, направляющуюся к нам. Ее лицо было белым – ужасная застывшая маска боли. Она не плакала, но выражение ее глаз так поразило меня, что я не забуду его, пока жива. Со временем с ее лица исчезло это напряженное выражение человека, видящего галлюцинации, но в глубине ее глаз навсегда застыла бесконечная печаль. Опираясь на руку губернатора, тетя медленно шла к двери и, когда увидела нас, протянула к нам руки. Мы подбежали к ней. „Он так любил вас, он любил вас“, – без конца повторяла она, прижимая к себе наши головы. Мы медленно вывели ее в коридор, чтобы скрыться от взглядов любопытствующих, число которых вокруг нас росло. Я заметила, что правый рукав ее нарядного голубого платья внизу испачкан кровью. На руке у нее тоже была кровь и под ногтями пальцев, в которых она крепко сжимала медали, которые мой дядя всегда носил на цепочке на шее. Нам с Дмитрием удалось увести тетю в ее комнаты. Ослабев, она упала в кресло. Ее глаза были сухи; их взгляд был неподвижен; она глядела в пустоту и ничего не говорила. Через некоторое время она поднялась, с лихорадочной поспешностью потребовала бумагу и написала телеграммы всем членам семьи, начиная с императора. Пока она писала, выражение ее лица не менялось. Время от времени она вставала, напряженно ходила по комнате, затем вновь садилась за свой письменный стол. Приходили и уходили люди. Она смотрела на них и, казалось, ничего не видела. По всему дворцу люди ходили бесшумно и говорили шепотом. Наступил вечер, но света не зажигали. Сумеречный полусвет заполнял комнаты».

Каляев: «Меня привезли в городской участок… Я вошел твердыми шагами. Было страшно противно среди этих жалких трусишек… Я был дерзок, издевался над ними. Меня перевезли в Якиманскую часть, в арестный дом. Я заснул крепким сном…»

Кучера Андрея Рудинкина отвезли в Яузскую больницу. Не зная, куда себя деть от горя, Елизавета Федоровна не могла сидеть без дела, ей нужно было двигаться, заботиться о ком-то. В заботах о людях она обнаружила спасение в первый же день после гибели мужа. В шесть часов вечера она в сопровождении Джунковского отправилась в Яузскую больницу. Андрей Алексеевич пребывал в тяжелейшем состоянии, обожженный, с множеством ран на спине, но в сознании. Первое, что он спросил, жив ли великий князь, и Элла ответила ему как можно спокойнее, что как раз он и просил ее приехать навестить верного кучера. Он поблагодарил Бога, и ему стало легче.

Гроб с останками еще недавно живого и бодрого человека поставили в Алексеевской церкви Чудова монастыря.

Окончание этого страшного взрывного дня описала Мария Павловна: «Между нами воцарилось молчание. Не говоря ни слова, мы с Дмитрием пристально смотрели из одного окна на спокойный город. Ничто не изменилось; самые ужасные события в жизни людей – что они значили? Всему был предопределен свой конец. Что будет с нами в будущем? Оно будет другим. Но каким?… „Как ты думаешь, – спросил Дмитрий из темноты, – будем ли мы… счастливее?“ Позвали обедать. Я поразилась, обнаружив, что заведенный порядок не нарушен. Вид накрытого стола, на котором все предметы были расставлены как обычно, немного шокировал. Тетя Элла ничего не ела; она просто вошла в комнату перед концом трапезы и села за стол с нами. Она все еще была одета в то самое голубое платье. При виде ее бледного измученного лица нам стало совестно что-либо есть. Она сказала, что собирается провести ночь в моей комнате, ей не хотелось оставаться одной в своих апартаментах на первом этаже. Перед тем как отправить Дмитрия спать, она попросила нас помолиться вместе с ней, и мы все вместе стали на колени, все трое. Долгое время мы лежали без сна, тетя и я, и разговаривали о дяде. Понемногу она смягчилась. Жесткая броня стойкости, которой она так долго окружала себя, поддалась. В конце концов она совершенно дала волю чувствам и заплакала. Я быстро заснула мертвым сном. Не знаю, спала ли она, но когда я проснулась, ее в комнате не было».