Великая княгиня Елизавета Федоровна. И земная, и небесная

Из воспоминаний Марии Павловны: «Тетя пребывала в те дни выше всех мирских забот; она была отстраненной, и за исключением того, что она считала своим долгом, выглядела безразличной ко всему происходящему вокруг. Некоторые ее поступки были так далеки от мирских соображений, что казались непредсказуемыми и – на взгляд тех, кто не очень хорошо ее знал, – безумными. На следующий день после убийства она уехала в карете, задрапированной в черное, и не возвращалась долгое время. Она ездила в тюрьму, чтобы увидеть убийцу! Это повергло администрацию тюрьмы в полнейшее смятение; ничего подобного еще ни разу не было. И по сей день никто не знает, что произошло между моей тетей и убийцей ее мужа. Она настояла на том, чтобы поговорить с ним наедине. Я полагаю, что ею двигало христианское самопожертвование, но по городу циркулировало бесчисленное множество других версий этой беседы. Отголоски этих выдумок достигли ушей арестанта. Уязвленный словами, которые ему приписывали, он написал моей тете оскорбительное письмо. Разумеется, ей его не доставили. Несмотря на определенную долю восхищения, вызванного таким экзальтированным поступком, мы с братом принадлежали к поколению, которое было слишком рациональным, чтобы верить в полезность такого жеста. Анархисты в этот период были безумцами и фанатиками, полностью убежденными в справедливости и законности своих преступлений; разыгрывая из себя героев, они не нуждались в помощи и прощении, и уж конечно же не от жен своих жертв. Вечером, когда моя тетя пришла в свою комнату, мы попытались расспросить ее, но она ничего нам не сказала».

Из дневника Константина Константиновича: «По поручению Эллы ее сестра Виктория сказала мне, что Элла ездила к убийце Сергея; она долго говорила с несчастным и дала ему образок. Накануне я слышал об этом посещении у генер. – адъют. А.П. Игнатьева и, пользуясь отсутствием Эллы, ушедшей укладывать детей, сообщил Павлу, Мари, Виктории и Беатрисе, что слышал. Им не было известно, что Элла была у убийцы, и они не верили этому, даже смеялись. И точно, такое мужество, такая высота души прямо невероятны. Она – святая. Мы еще с Эллой поговорили вдвоем. Она хотела бы пробыть безвыездно вблизи гроба, а потом первый ее выезд к Троице-Сергия».

В этом отрывке первым делом бросается в глаза определение убийцы как несчастного, исходящее из подлинно христианского миропонимания. По идее, несчастные – Сергей и Элла, он погиб, она осталась одна. Но, по правде, Сергей предстал пред Богом как праведник, Элла держит страшное испытание, которое уже с честью выносит, и она уже – святая. А Каляев – несчастный, обуреваемый бесом, зверский убийца, готовый и детей убивать, если за это проголосует партийная ячейка. Его душа уничтожена его поступками, он не в Сергея бросил бомбу, в свою душу, не тело прекрасного человека превратил в осколки и брызги, а свою душу расплющил, взорвал, обратил в ничто. И этой изуродованной душе какая уготована участь?

«Они не верили этому, даже смеялись». Странно, что смеялись. Типа того, что, чушь, мол, не может такого быть, нелепость какая-то! И действительно, трудно понять, как такое возможно. Ну ладно там спустя годы, когда сердце отстрадается, уляжется. Но сейчас, покуда даже еще не упокоились останки и их продолжают приносить в гроб.

Но в том все и дело, что именно с этого поступка началась святость, и уже не Элла явилась в тюрьму к убийце мужа, а праведная Елизавета. Не случайно впервые сказано в дневнике Константина: «Она – святая» именно после этого поступка, вмиг возвысившего, вознесшего Эллу до той Елизаветы, житийный образ которой видят пред собой православные верующие.

Посещение Елизаветой убийцы мужа до недавнего времени оставалось апокрифом ее святости, событием, которое не вставить в четкую официальную канву ее жизни (такого-то числа, во столько-то), потому что не имелось документальных свидетельств, а только сказание. Отсутствует упоминание об этом событии и в «Летописи жизни и деятельности благоверной великой княгини Елисаветы Феодоровны», изданной в 2014 году, а в ней все расписано по годам, по дням, по часам, а иной раз и по минутам. Но – только то, что можно доказать документально. Апокрифическое предание в сей канон не включено.