Великая княгиня Елизавета Федоровна. И земная, и небесная

Не исключено, что и прошения на второе свидание никакой Каляев не подавал, то была инициатива следствия, а Елизавета почувствовала, что ее пытаются использовать. Судя по тому, как вел себя убийца после первой встречи, ей вполне хватило общения с ним. Ни о каком раскаянии с его стороны не могло быть и речи, пред ней предстал убежденный фанатик-революционер, готовый как убивать в любых количествах кого угодно, так и с гордо поднятой головой идти на эшафот.

Защищать Янека вызвался матерый адвокатище Моисей Лейбович Мандельштам, одновременно преподаватель, тайно распространявший среди своих студентов учение Маркса. К нему примкнул и другой адвокат – Владимир Анатольевич Жданов, лично знавший Каляева. Относительно визита крестовой дамы «неизвестный преступник» сообщил своим пламенным адвокатам следующее: «Правительству было мало подвергнуть меня смертной казни. Оно прекрасно понимало, что, создавая мучеников, оно только усиливает ореол революции. Правительство решило не только убить меня, но и скомпрометировать… оно хотело показать, что революционер, отнявший жизнь у другого человека, сам боится смерти и готов купить себе дарование жизни и смягчение наказания. Именно с этой целью департамент полиции послал ко мне вдову убитого».

Пока шла подготовка к суду над все еще безымянеком, безутешная вдова временно забыла о его существовании. Ей надо было начинать привыкать к новой жизни, жизни без любимого Сержа. «Будучи всегда очень набожной, теперь она полностью обратилась к религии и искала утешения в ней, – вспоминала Мария Павловна. – Казалось, ее жизнь с того времени была посвящена единственно благочестивым делам. Ей, всегда сторонящейся мирской суеты, траур стал служить оправданием для того, чтобы отойти от общественной жизни, и она всецело предалась исполнению своего долга, каким его видела, как мистического, так и реального. Последний оказался для нее тяжел, потому что в течение более чем двадцати лет она не отдала ни одного приказа в своем собственном доме – все было в руках дяди. Теперь все приходилось решать ей. Нужно было совершенно перемениться. Нельзя было не сочувствовать тете, когда она, такая страдающая и далекая от всего, пыталась проявить интерес к трудным практическим вопросам ведения домашнего хозяйства».

Первые месяцы после гибели Сержа она пребывала в состоянии заторможенности, даже безразличия к жизни, могла подолгу сидеть, уставившись в одну точку, словно отсутствуя в этом бренном мире и прислушиваясь к голосам потусторонним.

Наконец, в середине марта личность преступника была установлена, к тому времени повсюду успели раструбить о его раскаянии во время беседы с вдовой убитого, это теперь терзало Каляева сильнее любого хищника, и он бросился писать письмо: «Как это случилось, какие интриганы, несомненно из-за каких-то расчетов, опубликовали сведения о нашем свидании как о каком-то торжестве Православия, и, скрыв самое существенное, открыли простор самым вольным толкованиям о характере свидания. Под личиной безобидного извещения о „факте“ они бросили в публику семя клеветы и тревоги за честь революционера… Я доверился Вашему благородству, полагая, что Ваше официальное высокое положение, Ваше личное достоинство могут служить гарантией, достаточной против клеветнической интриги, в которую так или иначе были замешаны и Вы. Но не побоялись оказаться замешанной в нее: мое доверие к Вам не оправдалось. Клеветническая интрига и тенденциозное изображение нашего свидания налицо… для меня несомненно, что Вы – источник всех сообщений обо мне, ибо кто же бы осмелился передавать содержание нашего разговора с Вами, не спросив на то позволения (в газетной передаче оно исковеркано: я не объявлял себя верующим, я не выражал какого-либо раскаяния)… Почему Ваши агенты умолчали обо все, неприятном для Вас, из моего разговора с Вами? Почему Вы не опубликовали моего признания Вам, что великий князь был убит как вредный политический деятель, что я действовал против него сознательно, что мне не в чем раскаиваться, так как моя совесть чиста? Все это скрыто от публики…» Вместе с письмом Каляев просил передать адресату и иконку, подаренную ему великой княгиней 7 февраля.