Великая княгиня Елизавета Федоровна. И земная, и небесная

Судебное разбирательство длилось совсем не так, как нынче, не годами, и слушанье дела началось уже 5 апреля, спустя два месяца после совершения преступления. И протекало оно в помещении, окна которого, 4 февраля выбитые взрывом, выходили прямо на место убийства, в здании судебных установлений. Председательствовал сенатор Петр Антонович Дейер, известный своими судами над Нечаевым, народовольцами, братом Ленина Александром Ульяновым. Прокурор Щегловитов в конце своей невзрачной речи потребовал смертной казни. Надо сказать, что и адвокаты не слишком старались отвратить столь суровое наказание. Мандельштам получил накануне требование от подзащитного: «Я твердо и бесповоротно решил умереть. Моя смерть так же нужна для партии и революции, как смерть великого князя… Мое помилование превратит террористический акт, совершенный мною, во взрыв бомбы в глухом погребе. Звук взрыва получится приглушенный и ослабнет эффект всего дела». Поэтому речи Мандельштама и Жданова не вошли в хрестоматии лучших адвокатских выступлений в мировой истории. Жданов произнес громкие слова:

– Теряется надежда на мирный исход этой борьбы, и все ближе надвигается чудовищный призрак гражданской войны… свершая свой суд, помните, что в грядущие дни, кровавая заря которых уже виднеется на небосклоне, на чаше весов, коими будет мериться все прошлое, не последнее место займет и ваш приговор.

По идее же, все, чего они должны были добиваться, дабы сделать приятное своему подсудимому, это воззвать: «Повесьте его, но только так, чтобы не больно, а по возможности и приятно», потому что Каляев не желал остаться в живых.

По-настоящему блистательной была не речь защиты или обвинения, блеснул ораторскими способностями обвиняемый. Он в некоем радостном безумии говорил не для собравшихся, а для потомков:

– Я не подсудимый перед вами; я – ваш пленник. Мы – две воюющие стороны. Вы – представители императорского правительства, наемные слуги капитала и насилия. Я – один из народных мстителей, социалист-революционер. Нас разделяют горы трупов, сотни тысяч разбитых человеческих существований и целое море крови и слез, разлившееся по стране потоками ужаса и возмущения. Вы объявили войну народу, мы приняли вызов. Взяв меня в плен, вы теперь можете подвергнуть пытке медленного угасания, можете меня убить, но над моей личностью вам не дано суда. Как бы вы ни ухитрялись властвовать надо мной, здесь для вас не может быть оправдания, как не может быть для меня осуждения. Между нами не может быть почвы для примирения, как нет ее между самодержавием и народом… Пусть судит нас не закон, облеченный в сенаторский мундир, пусть судит нас не рабье свидетельство сословных представителей по назначению, не жандармская подлость. Пусть судит нас свободно и нелицеприятно выраженная народная совесть. Пусть судит нас эта великомученица истории – народная совесть!

И в этих словах была своя правда, они не могли возникнуть на пустом месте, потому что капитализм в России продолжал двигаться примерно к тому же, что он представляет собой в наши дни, в первой четверти XXI столетия, когда 0,5 % населения России сосредоточило в своих руках 90 % богатств и нагло жирует, с хамским презрением поплевывая на основную массу населения, которой все труднее сводить концы с концами. Тогда зажиточных людей было гораздо больше, нежели ныне, но все шло не к равенству, а к дальнейшему обогащению богачей и обеднению бедняков.

6 апреля судьи вынесли Каляеву смертный приговор. Он весело ответил:

– Я счастлив вашим приговором и надеюсь, что вы решитесь его исполнить надо мной так же открыто и всенародно, как я исполнил приговор партии социалистов-революционеров. Учитесь смотреть прямо в глаза надвигающейся революции!

Рано или поздно и в наше время, если Россия не свернет с пути бесчеловечной капитализации, появятся такие же пламенные и жертвенные борцы. Сегодняшним олигархам, миллионерам и миллиардерам, высокопоставленным взяточникам и хапугам, для которых русский народ – пустой звук, стоит призадуматься!

Каляева перевезли из Москвы в Петропавловскую крепость. На Страстной седмице его навестила там мать. Она сказала ему:

– Сейчас Страстная неделя, в это время страдал Христос… И Его судили за веру, осудили и распяли. Теперь будут судить тебя за твою веру и казнят.

– Мама, мама, я так счастлив, что ты поняла меня! – весь просияв от радости, воскликнул Каляев.

Вот только Христос не бросал бомб и не готов был убивать людей в любых количествах по приказу партии!