Великая княгиня Елизавета Федоровна. И земная, и небесная

Миновала эта страшная зима, Пасху встречали в Царском Селе, где, как вспоминала Мария Павловна, «атмосфера тоже была далеко не радостной. Царская семья жила под угрозой смерти и политического переворота… Поселившись окончательно в Царском Селе, монархи с начала войны жили в сравнительном уединении, которое усугубляла тревога. Императрица не знала ни минуты покоя, тревожась как о муже, так и о сыне, чья болезнь вселяла все больше опасений. Опасности, которые угрожали императору, привели к тому, что появилась необычно сложная шпионская сеть: одни тайные агенты следили за другими; атмосфера была наполнена сплетнями, страхом и недоверием. Накануне Пасхи, когда мы были еще в Царском Селе, обнаружили серьезный заговор. Два члена террористической организации, выдавая себя за певцов, намеревались проникнуть в состав хора, который пел на богослужениях при дворе. Они, очевидно, планировали пронести бомбы под одеждой и бросить их в церкви, когда хор начал бы петь во время пасхальной службы. Император, который хотя и знал о заговоре, пошел в церковь вместе со своей семьей, как обычно. В тот день несколько человек было арестовано».

14 мая Елизавета Федоровна провожала отряд из десяти сестер Елизаветинской общины из Петербурга в Харбин, благословила каждую из сестер иконкой с надписью «Спаси и сохрани». В тот же день в проливе, отделяющем Японию от Кореи, началось Цусимское сражение, в котором русская эскадра потерпела сокрушительное поражение, окончательно определившее исход войны в пользу Японии. Государь принял решение о начале мирных переговоров с противником. Нового мощного прилива раненых можно уже было не опасаться.

Но их и без того хватало. Летом Элла с детьми отправилась снова в Ильинское и организовала там госпиталь. Для обеспечения безопасности прислали целую роту солдат, а на случай срочной эвакуации купили автомобиль. Госпиталь стал для безутешной вдовы отдушиной в ее горе. Она проводила там почти все свое время, вникая во все тонкости больничного дела. Никогда еще она не была так близка с простым народом, за что, как следует ожидать, народ готов был целовать следы ее туфелек. Но зачастую народ не понимает слишком внимательного к себе отношения со стороны аристократических особ, чувствует себя неловко, подозревает какие-то подвохи. Ага, засуетились, барыньки! Видать, сильно испужались леворюцию. Муженька-то грохнули, вот она и боится, что ее тоже – того.

Близость к народу не означала взаимопонимания. Элла в совершенстве освоила русский язык, но не язык просторечья. Многое из того, что ей говорили эти покалеченные войной простые мужички, она либо недопонимала, либо не понимала вообще, а уж их грубый и затейливый юмор вовсе не доходил до нее. В итоге многие раненые, облагодетельствованные великой княгиней, стали ей попросту хамить на каждом шагу, а она это терпела. Приставленный к делам Дмитрия генерал Георгий Михайлович Лайминг открыто возмущался тем, как ведут себя подопечные слишком мягкой княгини.

Мария Павловна вспоминала: «Я сама сначала старательно посещала больных, но скоро устала от этого. С нетерпением я выслушивала их разглагольствования на темы, с которыми их неразвитый интеллект не мог справиться, и я видела, что они становятся во всех смыслах испорченными. Тетю это отношение огорчало, она упрекала меня. Я чувствовала себя слишком юной, слишком неопытной, чтобы объяснить ей причины моего поведения, и считала более разумным помалкивать».