Великая княгиня Елизавета Федоровна. И земная, и небесная

При этом Маша не могла не почувствовать резкой перемены тетушки в отношении ее и Мити. Теперь дети Павла получали от нее куда больше заботы, чем раньше: «Я должна сказать, что моя тетя обнаруживала по отношению к нам бездну терпения, значительно больше, чем раньше, и, безусловно, в наших с нею отношениях было больше доверия. Но я так и не смогла избавиться от некоторой скованности в ее присутствии. Я чувствовала, что мои взгляды развиваются в направлении, противоположном ее понятиям, и не хотела, чтобы было по-другому. Я восхищалась ею, но не хотела быть такой, как она. Как мне казалось, она бежала от жизни. Я же, со своей стороны, хотела знать все. Она считала мои манеры слишком современными, в них недоставало той робости, которая, по ее мнению, и составляла главное очарование молодой девушки. Она хотела, чтобы мое воспитание было во всем похожим на воспитание, полученное ею, всеми юными принцессами ее времени. Она полагала, что годы, которые пролегли между нашими поколениями, не могут и не должны иметь никакого значения. Внешне я склонялась перед ее требованиями и исполняла ее пожелания, но часто внутренне улыбалась, убежденная в том, что старые правила не имеют большого значения. Даже занимаясь своим туалетом, я должна была следовать ее понятиям о традициях. Она заставляла меня укладывать волосы, когда мне еще не было пятнадцати лет, и моя прическа была копией той, которую носили австрийские герцогини в ее время. Поэтому волосы мне убирали со лба, и моя большая коса светло-пепельного цвета укладывалась корзинкой у меня на макушке. Несмотря на мою склонность к различным видам спорта, я была неловкой, и тетя считала, что мне не хватает изящества».

Вообще внешне дети Павла не были очень хороши собой. Мария унаследовала от матери тяжелые черты лица и фигуру и красотой не блистала. Дмитрий больше походил на своего отца – худощавый, тонкокостный, стройный, прекрасно сложенный, но черты лица не самые приятные, особенно нехороши капризные рыхлые губы. Но в детстве и отрочестве он обладал каким-то обаянием, и его все любили, особенно Элла. Дмитрий любил озорничать, обладал задорным и веселым нравом. Мария вспоминала, что «там, где он находил повод для веселья, я находила пищу для размышлений, – это было мне не по годам и вызывало неодобрительные взгляды моей тети. На самом деле мое детство закончилось. Я наблюдала и замечала все, что происходило вокруг, спорила сама с собой в своем неспокойном мире своих суждений и не до конца оформившихся мыслей. С этой моей склонностью тетя боролась так же, как и мой дядя. Он часто предупреждал нас, что для него мы всегда должны оставаться маленькими детьми. Тетя копировала этот принцип. Она не обсуждала с нами никаких семейных или политических тем, никогда не доверяла нам своих личных планов и намерений. Нас в последнюю очередь уведомляли о какой-либо перемене. Обычно какую-нибудь новость мы узнавали от окружения, и, когда она наконец принимала решение объявить нам о ней и видела, что нам уже все известно, то бывала очень недовольна. Неведение, в котором тетя держала нас, было частью системы нашего воспитания, но это возмущало нас и заставляло любопытствовать и вмешиваться не в свои дела. Кроме того, мы умели приспособиться к ней и обычно делали вид, что не в курсе никаких дел. Таким образом сохранялся баланс наших отношений, а ей было гарантировано спокойствие. Кроме того, нас даже забавляла ее фантазия: она полагала, что, укладывая нас спать в девять часов, она сохранит в нас все детские иллюзии вместе с нашей юношеской розовощекостью».

Лето 1905 года в Ильинском во всех отношениях было особенным. Впервые усадьба ждала, ждала своего хозяина, да так и не дождалась. Тот, кто любил сей райский уголок Подмосковья, пребывал отныне совсем в иных кущах, и, верится, поменял малый рай на большой. Усадьбе пришлось довольствоваться одной хозяйкой, наводнившей ее ранеными бойцами, многие из которых вскоре стали помыкать бедной вдовой. И еще в это лето заметно взрослее прежнего стали дети Павла. В отсутствие дяди они сделались более рассудительными и свободными в своих суждениях. И уже Дмитрий позволял себе вслух высказывать недовольство тем, как ведут себя выздоравливающие герои русско-японской войны, и тем, как тетя Элла смиренно это выносит. Слишком смиренно. И тем самым еще больше распоясывая их. Некоторые, уже поправившись, находили у себя новые болячки, лишь бы подольше задержаться под крылом вдовушки.

23 августа победой Японии и заключением Портсмутского мирного договора окончилась война на Дальнем Востоке, Россия значительно утратила свое влияние в Маньчжурии и Корее, потеряла Ляодунский полуостров с Порт-Артуром и половину Сахалина. Все это будет отнято у японцев лишь через сорок лет. И вообще, удивительное дело: многое из того, что царское правительство проиграло сначала в 1904–1905, а потом в 1914–1917 годах, восстановится через сорок лет теми, против кого сейчас так боролись государь и верные ему люди. И Японию они дважды одолеют, и Германию с ее сателлитами!