Великая княгиня Елизавета Федоровна. И земная, и небесная

Ники и Аликс предложили Элле задержаться в Царском на Рождество и Новый год, но, оставив Машу и Митю, она попробовала вернуться в Москву, однако не смогла, поскольку началась забастовка железнодорожников. 22 декабря вдовствующая великая княгиня писала вдовствующей императрице: «Революция разразилась в полную силу… Какое ужасное время для нашей дорогой отчизны! Какие ужасные скорби повсеместно! Если бы с самого начала применили силу, может быть, меньше крови было бы пролито сейчас, но теперь это неизбежно. Невозможно предугадать будущее, но можно молиться и надеяться, что мы доживем до лучших времен… Я вспоминаю прошлые разговоры, я думаю о прошлом, и здесь с молодым поколением я одна от старого поколения, и у меня ощущение, будто я принадлежу другому миру, словно я давным-давно умерла и воскресла вновь. Места все те же, но где мои дорогие?… Мария и Дмитрий растут. Они чувствуют себя хорошо и радуются, что живут здесь, в своих старых комнатах, потому что мы живем в большом дворце. Для меня это также невероятно удобно, и я просила Аликс, чтобы жить так, потому что дети занимаются и ужинают одни и спать ложатся рано, кроме воскресений и праздничных дней».

В Царском сохранялась спокойная обстановка, хотя ежедневная тревога за происходящее все нарастала. Время от времени царь устраивал парады, дабы явить офицерам и солдатам свое спокойствие, и у него получалось приободрить их.

В предрождественские дни наступил критический момент, когда в Москве вот-вот следовало ожидать победы восставших. Вдова московского генерал-губернатора маялась, что приходится сидеть здесь, в благополучном Царском. «Я себя чувствую здесь, как за границей, я порываю связь с Москвой, а между тем мой долг заняться теперь помощью несчастным жертвам восстания, – писала она Менгдену. – Я попросту считаю себя подлой, оставаясь здесь, предпочитаю быть убитой первым случайным выстрелом из какого-нибудь окна, чем тут сидеть сложа руки… Я осталась, чтобы встретить праздник Рождества – это нормально, но дальше уже не имеет смысла, и Москва – настоящая, не анархисты, меня не поймет, если я не вернусь, и будет права… Я принадлежу Москве. Оставаясь еще, как я уже говорила, я порываю нить со своими бедными и закрепляю за собой слово „подлая“».

Родственники приглашали ее в сии опасные и скорбные дни приехать к ним и отсидеться. Но Москва уже стала ее Гефсиманским садом. «Я согласна здесь и на жизнь, и на смерть, – писала она в ответ на приглашения. – Мне кажется, что я срослась с этим местом, и я ничего не опасаюсь». «Я не могу в это тяжелое время уехать, нужно работать в меру своих скромных возможностей и оказывать любовь своему народу, особенно во время революции».

Русский народ стал для нее «своим». Она еще не понимала его непредсказуемого характера, его остроумия, то грубого и хамского, то слишком тонкого, его сквернословия и кондовости, его дремучести, но зато уже давно чувствовала его мощную и потаенную духовную силу.

27 декабря Елизавета вернулась в свой город. Восстание к этому дню уже было окончательно погашено, ликвидацией этого народного пожара руководили новый московский генерал-губернатор Федор Васильевич Дубасов, назначенный на этот пост 24 ноября, полковник Владимир Федорович Джунковский, 11 ноября назначенный московским губернатором, и полковник Георгий Александрович Мин – командующий Семеновским лейб-гвардии полком. В общей сложности с обеих сторон в эти дни в Москве погибло более тысячи человек, из них 400 боевиков, около 600 мирных жителей и незначительное количество семеновцев.

Зиму Элла провела в невеселой Москве, сильно пострадавшей от битвы. 4 февраля исполнился год со дня убийства ее мужа. Элла отметила этот день основанием Сергиево-Елизаветинского трудового убежища для увечных русско-японской войны. Построенное в течение двух лет после своего учреждения, убежище имело сапожную, портновскую и перчаточную мастерские, свою церковь, удобные помещения для жизни и отдыха.

В марте Елизавета съездила в Царское, но по возвращении в Москву детей так и не взяла с собой, все еще опасаясь новых припадков злобы революционного зверя. Ведь политические убийства не прекращались, в первое полугодие 1906 года убиты генерал-майор Грязнов, тверской губернатор Слепцов, заведующий охраной генерал-губернатора Дубасова Коновицын и адмирал Чухнин. В июле эсер Вноровский бросил бомбу в московского генерал-губернатора Дубасова, погиб адъютант Коновницын, ранен кучер, а самому Федору Васильевичу раздробило ступню. Вскоре Дубасов покинул пост в Москве и стал членом Госсовета. Новым московским генерал-губернатором стал участник русско-турецкой и русско-японской войн генерал-лейтенант Сергей Константинович Гершельман, родом из немцев, открытый сторонник черносотенцев. Автор интересных работ на тему нравственного элемента у Суворова, Скобелева и защитников Севастополя.