Великая княгиня Елизавета Федоровна. И земная, и небесная

– Но, тетушка, – запинаясь, проговорила я, – ведь я его совсем не знаю. Он только приехал. Как я могу дать вам ответ?

Несколько обеспокоенная тем, что ее слова причинили мне такую боль, она теперь постаралась смягчить их прямоту, но я слушала молча, с тяжелым сердцем. Решив, что я успокоилась, она отпустила мою руку после обещания ей ничего никому не рассказывать о нашем разговоре». Далее, как пишет в своих воспоминаниях Мария Павловна, «ситуация была и смешная, и неприятная, и моя тетя была вне себя». Дело в том, что Маша вернулась в Москву простуженной, а теперь расхворалась пуще прежнего, поднялась высокая температура, врач определил у нее синусит – воспаление слизистых оболочек пазух носа, сказал, что, возможно, придется делать операцию. Находясь в полубреду, девушка еще и страшилась предстоящего хирургического вмешательства, а тут к ней снова и снова пристают с этим принцем, будь он неладен! Лишь бы отвязались, она махнула рукой и дала согласие, поразмыслив, что так или иначе ее отдадут замуж за кого-то, а этот Уильям довольно симпатичный паренек. Поставила лишь одно условие – чтобы свадьба состоялась после достижения ею восемнадцатилетия. Спросила, знает ли обо всем этом отец, на что тетя Элла сурово ответила:

– У меня есть согласие и одобрение императора – ведь вы находитесь под его опекой. Ваш отец за границей. Скоро вы сами напишете ему обо всем.

Вскоре состоялось объяснение с принцем, и дело обстряпали. Вот так, без любви, без долгих ухаживаний, в результате бесхитростного сводничества – поглядели друг на друга, – сойдет? – да, сойдет, куда деваться! «Было бы нечестно притворяться, что тогда я была несчастлива. Когда первое потрясение прошло, я восприняла ситуацию спокойно, даже с определенной долей удовольствия. Мне льстило, что я стала центром всеобщего внимания, и была слишком юна, чтобы заглянуть в будущее и предвидеть большую ответственность, которая была возложена на мои хрупкие плечи. А тогда я хотела верить в счастье; казалось, что жизнь обязана дать мне его как своего рода компенсацию за мое печальное детство, за отсутствие любящих близких. Я устала от упорядоченного, размеренного существования в этом огромном доме. Я жаждала шума, волнений, разрядки, да и вообще любых перемен».

Но вскоре Машу стало раздражать то, что тетя Элла постоянно только и твердит о грядущей свадьбе: «Моей главной заботой теперь было то, как сообщить об этой новости отцу. На сердце было тяжело от угрызений совести, потому что я дала согласие, не спросив его совета. Я сообщила о своей печали тете. Но она словно не могла понять моих переживаний и только повторяла те фразы, которые мы так часто слышали от нее, а прежде от дяди: наш отец бросил нас, он переложил на других возложенные на него обязанности, и принимать решения, которые обеспечили бы мое счастье, теперь долг этих людей. Слово „счастье“ в ее устах звучало как приговор. В течение последующих месяцев я столько раз слышала от нее это слово, произносимое с самыми разными интонациями, что стала просто ненавидеть его: „Ваше счастье требует… Для вашего счастья… В интересах вашего счастья…“ И так бесконечно». А в это время Элла писала Минни: «…юный Уильям Шведский… завладел сердечком Марии, и с каждым днем они все больше нравятся друг другу».

Угнетает та подневольность, в которой оказалась Маша, да и ее отец, который не имел никакого права возражать, поскольку его детьми распоряжались другие. Даже письмо отцу Маша писала не сама, а под диктовку тети Эллы. «Письмо было до такой степени сентиментальным, что не обмануло отца. Слова о любви и счастье были написаны слишком легко и были слишком акцентированы, чтобы быть искренними. Зато при написании этого письма я наконец поняла, какие именно чувства я должна была испытывать к своему жениху. Я писала, что я „схожу с ума от любви“ и что „эта любовь поразила меня как удар грома“. „Довольно официальный удар грома“, – отмечала я про себя с отвращением, но покорно писала его под тетину диктовку».

В ответ Павел Александрович написал, что поспешность, с которой распорядились будущим его дочери, кажется ему непостижимой и дикой. Он возмущался тем, как все обстряпали без его ведома, не узнав его мнения. Письмо дышало неприязнью по отношению к Элле.

Но, как бы то ни было, и Маша, и ее отец в данной ситуации никаких прав не имели. На весну 1908 года тетя Элла и племянник ее покойного мужа царь Николай назначили свадьбу. Опекунша радовалась, пыталась всячески подбодрить воспитанницу, казавшуюся равнодушной. «Сначала тетя раздражала меня своим поддразниванием, обычным, когда приближается момент священного супружества. Но вскоре я стала к нему нечувствительна и начала легко проникаться духом своего положения. Мое послушание, к ее удовольствию, объяснялось тем, что я в конце концов убедила себя, что по-настоящему привязана к принцу. Это было проще, чем пытаться сопротивляться неизбежному».