Великая княгиня Елизавета Федоровна. И земная, и небесная

А в письмах тети Эллы – совсем иная картина: «Теперь и в самом деле время волнений и тревог, но есть одна радость: видеть, что два юных существа расцветают в своей любви и, кажется, действительно друг другу подходят».

Как раз в эти дни, а именно 24 мая, Елизавета Федоровна и купила у почетного гражданина Москвы Владимира Дмитриевича Бабурина участок земли в Якиманской части на Большой Ордынке. 2964 квадратных сажени – это 13 480 квадратных метров, или в нынешнем обиходе около 135 соток.

В начале июня снова поехали на берега Невы, молодой швед присоединился к семье, и в Петергофе объявили о помолвке. Отстояли богослужение, выпили шампанского, все весело поздравили будущих жениха и невесту. Из Петергофа отправились сразу в Ильинское. Жених тоже. Теперь Маша и Вилли имели возможность поближе познакомиться, невеста с помощью жениха занялась изучением шведского языка. С ним было забавно, но никакой любви так и не вспыхнуло. Дмитрию Вилли и вовсе не нравился.

Покуда шли марьяжные интересы, крестовая дама не переставала что-то учреждать, основывать, в чем-то участвовать, она вновь была неутомимой и деятельной московской матроной. 5 июля под ее руководством во Всехсвятской роще состоялась закладка Сергиево-Елисаветинского трудового убежища для увечных воинов русско-японской войны на средства, завещанные незабвенным Сергеем Александровичем. Кроме генерал-губернатора Гершельмана в церемонии закладки участвовал старший сын Пушкина гусарский генерал-лейтенант Александр Александрович Пушкин, почетный опекун Московского опекунского совета, весьма бодрый и деятельный старичок.

Наконец шведский принц отправился в Америку, Маша и Митя заболели корью, а когда стали выздоравливать, врачи посоветовали Крым. «Идея поехать в Крым, должна сказать, – кошмарна, – сокрушалась Элла в очередном письме к Минни. – Ты должна понять меня – здесь моя жизнь заполнена делами, благотворительностью и пр., и у меня нет времени подумать о себе. И я настолько полна благодарностью Богу, что я живу и могу работать! Но путешествовать без моего дорогого Сергея, видеть те места, где были оба наши дорогие!.. Но нельзя быть эгоистом, и оставлять бедных деток одних на все время – это было бы нехорошо. Так что я устрою их и привезу назад». И заботливая тетя Элла повезла своих подопечных на виллу Клейнмихель в Кореиз, или, как они все говорили, в Кореец. Там снова не обошлось без инвалидов, коих тетя прихватила с собой, и Дмитрий уже в открытую выражал свое «фэ!», до того они его начали раздражать. С одной стороны, и его понять можно, мужички не подарок, и подшучивают скабрезно, и цигарки свои смолят. Но, мальчик, они, между прочим, за веру, царя и Отечество кровь проливали! А ты пока еще кроме их цигарок пороха не нюхал.

Находясь в Крыму, Маша постоянно прислушивалась к своему сердцу и не находила там никаких чувств к будущему мужу. Но как сказать об этом тете Элле? Пробыв два месяца в Кореизе, вернулись в Москву, куда вскоре снова приехал жених, на сей раз с чертежами дома, который тетя Элла намеревалась построить для молодоженов в Стокгольме.

В эту осень на месте гибели Сергея Александровича состоялась закладка памятника, над которым работал давний друг семьи Сержа и Эллы Виктор Михайлович Васнецов. А вскоре состоялось новое покушение на московского генерал-губернатора, но, в отличие от Романова, Гершельман остался невредим.

К Рождеству в Россию приехал «бедный Павел», его потихоньку восстанавливали в правах, и теперь он привез с собой все свое новое семейство, поселил его во дворце на берегу Невы. Хочешь не хочешь, но надо было ехать с детьми в Петербург. В мрачном настроении, недовольная оттепелью в отношении «бедного Павла», Элла отправилась на берега Невы, ворчала, что будь жив Серж, он бы нашел, как не допустить «эту бесполезную, почти неприличную встречу». И нежелательная для нее встреча, наконец, состоялась. Сопровождая Марию и Дмитрия, Елизавета Федоровна вошла в вестибюль дворца и увидела стоящего на верху лестницы улыбающегося Пица. Мария красочно описывает дальнейшую сцену: «Мы поднялись вверх, к нему. Когда отец склонился над рукой тети Эллы и повернулся, чтобы расцеловать нас, я заметила промелькнувшее в зеркале соседней комнаты отражение графини Гогенфельзен: ее лицо застыло и было бледно от душевного волнения. Мой отец повел нас вперед; сделав несколько шагов, мы увидели его жену. Она была красива, очень красива. Умное лицо с неправильными, но тонкими чертами; поразительно белая кожа, необычайно контрастирующая с темно-лиловым бархатным платьем, отделанном у выреза и на рукавах оборками из старинного кружева. Такой я ее помню до сих пор. Отец представил нас друг другу. Графиня приветствовала тетю глубоким реверансом и повернулась ко мне. Мы обе были смущены. Я не знала, как приветствовать ее, поэтому робко подставила ей свою щеку».