Великая княгиня Елизавета Федоровна. И земная, и небесная

Далее в этом весьма пространном письме она извиняется, что не могла вместе с Николаем и Александрой отметить праздники, даже Пасху встретила в своей новой обители, и не сможет приехать на дни рождения. «Я думаю, будет лучше, если какое-то время мы не будем встречать праздники вместе: не должно, возложивши руку свою на плуг, озираться назад, ведь так? Не думайте, что я нахожусь под чьим-то влиянием. Я стараюсь найти путь, и, конечно, буду делать ошибки». Опять камень в их огород, ведь это Ники и Аликс постоянно подпадают под чье-то влияние, а она всегда действует по собственному разумению!

«Я совершенно здорова и сильна, как лошадь. С тех пор, как мне сделали операцию, я не знаю, что такое боль, нога на удивление хорошо и едва заметно отекает от долгого стояния – отекают обе ступни, от жары, но ведь это редко у кого не так».

Николай Александрович ответил, что пока еще не уверен в правильности выбора тети Эллы. И она вновь писала ему огромное письмо, стараясь убедить в своей правоте. А заодно противопоставить себя – новым царским фаворитам: «Ты пишешь о духе прелести, в которую, увы, можно впасть и о которой мы часто разговаривали с Сержем… Серж, который знал свою веру и жил по ней настолько истинно, насколько может настоящий православный христианин, взрастил меня и, благодарение Богу, предостерегал от этого духа прелести… По характеру я слишком спокойный человек, чтобы меня могло увести в этом направлении, но все-таки всегда надо быть настороже, ведь лукавый подкрадывается, когда меньше всего ждешь…»

Николай заподозрил ее в том, что она оказалась под влиянием отца Митрофана, Елизавета возражала: «Я сама, без какого-либо влияния извне, решилась на этот шаг; многим кажется, что я взяла неподъемный крест и либо когда-нибудь пожалею об этом и сброшу его, либо рухну под его тяжестью. Я же приняла это не как крест, а как дорогу, полную света, которую указал мне Господь после смерти Сержа и которая много-много лет назад забрезжила в моей душе… Очень многие из тех, кто знал меня всю жизнь и хорошо знает сейчас, вовсе не удивились, а сочли это лишь продолжением того, что началось раньше, и я сама поняла это так… В моей жизни было столько радости, в скорби – столько безграничного утешения, что я жажду хоть немного уделить другим».

Государь советовал ей найти опытного старца, и она поведала ему, что еще во время Великого поста побывала в Зосимовой пустыни Троице-Сергиевой лавры у старца Алексея (Соловьева), давшего благословение отцу Митрофану стать духовником обители. «Так что видишь, Господь благословил наше дело через священника, к которому в Орел издалека приезжали за утешением и поддержкой, и вот оно мало-помалу начинается». Опять это прелестное «мало-помалу»! Далее она оправдывалась, что находит поддержку в лице игуменов, среди которых подразумевались Герман (Гомзин) и Гавриил (Зырянов), а также митрополитов Трифона (Туркестанова) и Анастасия (Грибановского), «так что, пожалуйста, не думай, будто я воображаю, что все могу делать и решать одна. Я сперва обдумываю и обсуждаю и уж потом как начальница принимаю решение, веря, что Господь меня вразумит… Ну, а свои старые обязанности я тоже не оставляю – комитеты и все мои прежние дела остались. Это всегда было на мне, и только со смертью Сержа приемы, ужины и т. п. кончились и никогда больше не возобновятся».

Удивляет здесь более всего то, что женщина, вдова устроила благое дело, создала обитель милосердия, и ей за это приходилось оправдываться! Можно ли сейчас представить нечто подобное, когда мы видим, как женщины с высоким положением в обществе в основном только и заняты увеличением своих и без того непомерных богатств, хапают все больше и больше, уверенные, что и на тот свет все можно будет забрать с собою, обогащаются за счет всеобщего обнищания – и ни перед кем не оправдываются!

Для обитательниц нового заведения на Большой Ордынке в соответствии с пожеланиями Елизаветы Федоровны были созданы особые лебединые облачения, о которых Феликс Юсупов с восхищением писал: «Последнее, что сделала она как бывшая светская красавица с безупречным вкусом, – заказала московскому художнику Нестерову эскиз рясы для монахинь: жемчужно-серое суконное платье, льняной апостольник и покрывало из белой тонкой шерсти, ниспадавшее красивыми складками». Впрочем, костюм не отличался новаторством и был почти скопирован с уже существовавшего костюма сестер милосердия. И Феликс ошибается по поводу авторства Нестерова, сам художник вспоминал: «Костюм ее в те дни был по будням – серый, сестринский, с покрывалом, под ним апостольник, и такой же, но белый, по праздникам. Он сделан был по ее же рисункам, присланным мне для просмотра и потом подаренным мне на память». Так что, как видим, авторство принадлежит самой Елизавете.

В новые облачения сестры и настоятельница оденутся уже после принятия обета в 1910 году, и на фотографиях 1909 года мы видим Елизавету Федоровну еще в черном платье с белым воротничком и белыми манжетами, черном чепце и с наперсным крестом.