Великая княгиня Елизавета Федоровна. И земная, и небесная

И все-таки странно, как эти упорные немки, видя, что мужья страдают от их упрямства, продолжали стоять на своем. Слишком уж мягкое отношение было к ним в столь важном вопросе. Думается, если бы переход в Православие ставился в качестве обязательного условия, вся эта немецкая родня не слишком бы возмущалась – надо так надо, не терять же из-за этого столь богатых русских женихов! И обе Елизаветы, что Костина, что Сергеева, не плакали бы навзрыд, прощаясь с любезным их сердцу лютеранским обрядом. Всплакнули бы и сказали: «Раз так надо, значит, надо, ничего тут не попишешь!»

На другой день в том же дневнике Константин написал: «После вчерашнего разговора с женой на душе светло и тихо, как давно не бывало. Явилась уверенность, что рано или поздно исполнится заветное мое желание: жена присоединится к православной вере. Как ни невозможно кажется оно по-человечески, это присоединение представляется мне несомненным, рассуждая о всемогуществе Божием. Ко мне вернулось молитвенное расположение». Здесь четкое свидетельство того, насколько важно это было для великих князей – «заветное мое желание»! Заветных желаний, знаете ли, у человека не так много. Вопрос был насущный, а не просто формальность. И немки должны были видеть заветность желаний своих мужей, а, тем не менее, упорствовали.

В 1888 году император со свойственной ему прямотой писал Сергею: «Да пора, давно пора было вернуться к хорошему старому времени, когда немыслимо было быть русской великой княгиней и не православной! Прости, что я это пишу тебе, и знаю, как тяготит тебя мысль, что жена твоя не принадлежит к нашей Церкви, но я вовсе не теряю надежды, что эта заветная моя мечта когда-нибудь сбудется, и именно с твоей милой Эллой, так как она не фанатичка и нет причины для нее не сделаться когда-нибудь нашей, действительно русской благоверной великой княгиней. Я часто об этом думал, и мне что-то внутри говорит, что Элла будет православной. Боже, как я буду счастлив, и как я буду от души и глубоко благодарить Христа за эту благодать нашему семейству. О прочих немках говорить и думать не стоит, они слишком с германским гонором и предвзятыми идеями!»

А вот младшей сестре Эллы даже и думать о подобном упорстве в гоноре не приходилось – если она намеревалась выйти за цесаревича, переход в Православие в таком случае был обязательным. Русская царица-протестантка – нонсенс!

29 августа 1890 года из Ильинского Элла писала Николаю о беседах с Алисой, причем, в этой секретной переписке, продолжавшейся вплоть до помолвки в Кобурге в 1894 году, Алиса имеет условное обозначение «Пелли I», а Ники – «Пелли II». Ни дать, ни взять, «Семнадцать мгновений весны»: «Алекс – Юстасу»! «Ну, мы очень часто разговаривали, и все-таки препятствие, которое, я надеялась, можно преодолеть, пока выглядит незыблемым. Любовь Пелли по-прежнему сильна и глубока, только она не может решиться переменить религию, чувствует, что поступает очень неправильно. Я собрала всю силу и любовь, и сестринскую привязанность, чтобы убедить ее, что она не может не полюбить ту религию, к которой и я хочу принадлежать, подлинную и истинную, единственную оставшуюся неиспорченной за века и столь же чистую, какой она была изначально». Опустим то, что она называет Православие религией, а не вероисповеданием. Религии – это христианство, мусульманство, иудаизм, буддизм и так далее. Православие, протестантизм, католичество – это разные вероисповедания (конфессии) внутри христианской религии. В этих строках гораздо важнее другое – сильнейший порыв Эллы к Православию, аргументация, свидетельствующая об уже совершенном ею открытии о подлинности и истинности, неиспорченности и изначальности. И это даже при том, что среди самих носителей православной веры давно уже блуждал вирус испорченности, с которым пытались бороться такие столпы Православия, как митрополит Филарет (Дроздов) и его последователи и единомышленники.

Дальше она пишет Николаю: «Мы могли бы сделать этот серьезный шаг вместе – к сожалению, она не может решиться. Нам остается только молить Бога помочь ей поступить правильно, и я так надеюсь на лучшее. Бедняжка, ее терзает, с одной стороны, сильное чувство, а с другой, как она думает, долг. И все же я надеюсь, так как не сомневаюсь, что мне удастся убедить ее поступить правильно. И потом, в конце концов, любовь тоже святое чувство, одно из самых чистых чувств в этом мире. Что касается других ее сомнений, они ничто в сравнении с этим: я и в самом деле считаю, что папа даст согласие, ты окончательно завоевал ее сердце. Я говорила с ним. Он сказал очень важную вещь: он никогда не станет запрещать, но знает, что бабушка будет раздосадована – в ярости, если это произойдет сейчас или вы встретитесь сейчас».