Великая княгиня Елизавета Федоровна. И земная, и небесная

Пару недель вновь провели в Ильинском и в конце июля отправились в Красное Село отвозить Павлу его малыша. Сергей сильно огорчался, что отныне не с кем будет тетешкаться. Элла относилась к расставанию с детьми куда более спокойно. Немного вкусив некоего подобия материнства, она утешилась и, положа руку на сердце, не горела неодолимым желанием снова возиться с малышней. Во всяком случае, в своих письмах она гораздо спокойнее и в меньшей степени, чем Сергей, пишет о племянниках мужа.

В июле стояла сильная жара, и Элле в ее траурных одеждах постоянно становилось плохо, то и дело она едва не падала в обморок. Когда ездили в Троице-Сергиеву лавру на 500-летие обретения мощей Сергия Радонежского, на обратном пути произошло страшное происшествие – под поезд, на котором они ехали, бросилась женщина. Сергей ходил смотреть – «Это было ужасно – от верхней части тела остались одни куски мяса! И я это видел». Мог ли он представить, что через тринадцать лет от всего его тела останутся куски мяса, и Элла будет их собственноручно собирать…

Вообще, в том июле 1892 года мысли о бренности бытия сильно волновали Сергея. Не случайно он именно тогда написал свое первое завещание, которое письмом передал брату Павлу. Все имущество и дом в Петербурге – Элле. А после ее смерти – Марии Павловне, и ей же драгоценности, доставшиеся от покойной матери. Ильинское – Павлу. «Жену попроси дать всем близким мне людям что-нибудь на память. Пожалуйста, чтоб это были красивые вещи, не гадости!!!!.. Все мои дневники, как старые, так и новые, оставляю тебе. Прошу тебя, Стенбека и Гадона разбирать мои бумаги и вещи – жечь сколько угодно… Если возможно, меня похоронить в преображенском мундире с Георгиевским крестом, знаком Папа, оставив на мне кольца и образа, кроме мощей преподобного Сергия, которые возьми себе, если можешь – носи… Христос с тобой!»

В Ильинском они теперь жили урывками, постоянно куда-то выезжая, то в Москву, то по другим городам. Лето 1892 года в России оказалось страшное – с июня вспыхнула холера, охватившая семнадцать губерний с общим населением в 36 миллионов человек, те самые районы, которые в предыдущий год пострадали от неурожая и голода. И если в экономике, оборонной отрасли и на международной арене можно говорить об успехах Александра III, то здравоохранение оказалось провальным, битву с холерой и другими вирусными заболеваниями 1892 года следует признать проигранной. При общем числе заразившихся в 613 тысяч человек скончалось 406 тысяч, то есть, из каждых троих двое ушло в мир иной, а в губерниях, наиболее охваченных эпидемией, умер каждый десятый житель – чудовищные цифры!

В ведении московского генерал-губернатора из зараженных холерой губерний оказались четыре – Нижегородская, Рязанская, Тамбовская и Тульская. На остальные его губернии зараза тоже распространилась, но в незначительных масштабах. Довольно много было холерных в Москве. «Мы провели 24-го часть дня в Москве – я в приемах и докладах, соображали еще всякие меры против холеры. Пока она только в Москве сосредоточилась в одном квартале – что будет дальше?! Слава Богу, по губернии она не распространяется». 29 июля Сергей Александрович лично осматривал холерные госпитали, остался доволен: «…порядок отличный, разговаривал с теми, которые могли отвечать, – вид бодрый, но есть и плохие, совсем синие. Надо было подбодрить сестер милосердия и сиделок, которые сильно трусят, бедные». Эллу в опасное место он с собою не взял. Зато они вместе ездили на освящение нового корпуса Покровской мещанской богадельни на 100 человек, пробовали, чем там кормят, посетили портновскую и сапожную мастерские.

В холерные дни генерал-губернатор получил по почте пакет, вскрыв который, обнаружил там грязную тряпку с надписью: «холера». Ненавистники судачили о том, что и в холере он виноват. Но он принимал довольно активное участие в борьбе со свирепой болезнью, следил за устройством госпиталей. Даже в Ильинском открыли небольшой госпиталь на 16 коек. Из-за мероприятий по борьбе с холерой Сергей Александрович впервые не смог побывать на очередном ежегодном празднике своего любимого Преображенского полка: «Дорогой Костя, пишу тебе эти строки в диком отчаянии, что обстоятельства так ужасно сложились, что я не могу приехать к полковому празднику!! Надеялся я до последней минуты, но голос долга взял перевес, и ввиду холеры в Москве я должен остаться здесь! Приношу этому долгу одну из самых больших и чувствительных жертв».