Великая княгиня Елизавета Федоровна. И земная, и небесная

После встречи Нового года встал вопрос о том, как появиться и как вести себя на очередном балу в московском губернском Дворянском собрании, которое ежегодно проводилось после рождественских и крещенских праздников. Ведь Элла до сих пор носила годичный траур по отцу. Стало быть, либо вообще не ехать в роскошный казаковский дворец Благородного собрания на Большой Дмитровке, либо на один день облачиться в бальное платье, ибо являться в черном траурном значило обидеть чувства москвичей. Решение приняла императрица Мария Федоровна, в приказном порядке. И Элла вынуждена была покориться.

16 января Сергей Александрович выступил в Благородном собрании с речью, в которой говорил о своей любви к Москве и осознании ее высокого значения для России, о том, что он унаследовал от родителей звание московского помещика, привык любить и уважать московское дворянство и т. д. А 21 января состоялся бал. Зная о трауре Елизаветы Федоровны, собравшиеся и не ждали появления генерал-губернатора с супругой, а когда в полночь увидели Эллу в белоснежном бальном платье, удивились и обрадовались. Сергей Александрович явился в гусарском мундире.

Из письма Эллы королеве Виктории: «Вся знать из разных районов Московской губернии прибыла для выборов, и поэтому мы должны были принимать их. Они устроили в их „Дворянском собрании“ грандиозный бал, куда мы оба пошли по решению Минни, потому что это мой долг». В Колонном зале Благородного собрания Сергей и Элла прошли четыре круга, здороваясь с собравшимися, протанцевали три полонеза, поднялись на эстраду, с которой кивали и кланялись всем собравшимся, выпили по чашке чаю и уехали, не пробыв и часа. «Я исполнила свой долг, поехав туда. Я была вся в белом, но в других случаях на наших приемах, конечно, я в черном. Это было в первый раз, что мы появились на таком приеме, и люди здесь суеверны относительно черного цвета».

Всю жизнь Элла огромнейшее внимание уделяла одеждам, тщательно подбирая их, заботясь о внешнем виде ничуть не меньше, чем о душе. «Даже живя за городом, моя тетя много времени и внимания уделяла своей внешности, – написала в воспоминаниях Мария Павловна. – Фасоны своих платьев она обычно придумывала сама, делая наброски и раскрашивая их акварелью, разрабатывала их с тщательностью и носила с особым искусством, отличающим ее особую манеру. Мой дядя, с его страстью к драгоценным камням, дарил их ей во множестве, так что почти к каждому туалету у нее был сочетающийся с ним гарнитур… Одевания к обеду становились настоящей церемонией, требующей много времени. Горничные, смотрительница гардероба – собирались все. Батистовое белье, отделанное кружевом, лежало наготове в корзине, обитой изнутри розовым атласом. Тазики были наполнены горячей водой, ароматизированной вербеной. В ванне плавали розовые лепестки. В то время в России вряд ли можно было купить косметику. Полагаю, что моя тетя никогда в жизни не видела румян, а пудрой пользовалась очень редко. Макияж был искусством, почти не известным ни российским дамам того времени, ни даже княжнам. Тетя Элла сама делала себе лосьон для лица из смеси огуречного сока и сметаны. Она никогда не позволяла летнему солнцу коснуться кожи, защищая ее всякий раз, когда выходила на улицу, густой шелковой вуалью и зеленым шелковым зонтиком. После того как горничные и другие слуги снимали с нее верхнее дневное платье, тетя закрывалась в своей туалетной комнате. Свита ждала, разложив аккуратными стопками выбранные чулки, туфли, нижние юбки и остальные замысловатые предметы одежды того времени. Из соседней комнаты можно было услышать плеск воды. Только после того как тетя заканчивала принимать ванну и надевала корсет, она открывала дверь. Тогда к ней быстро приближались горничные, у каждой из которых были свои функции. Пока тетю одевали, она внимательно себя рассматривала, обычно с удовольствием, в высоком трехстворчатом зеркале, установленном так, что она видела себя со всех сторон. Последние поправки она вносила собственными руками. Если наряд не удовлетворял ее во всех мелочах, то его снимали, и она требовала другой, к которому относилась с тем же неизменным вниманием. Одна из горничных укладывала ей волосы. За своими ногтями она ухаживала сама. Они были любопытной формы, очень плоские и тонкие, и загибались над кончиками пальцев. И вот маникюр закончен, а платье на вечер надето – теперь я должна была сыграть свою роль в этих ритуалах. Моя тетя говорила, какие драгоценности она намеревается надеть, а я шла к ее футлярам с драгоценностями – их количество можно было сравнить чуть ли не с витриной ювелирного магазина – и приносила ей то, что она выбрала».

Платьев у Эллы было столько, что иные она надевала лишь один раз в жизни. Некоторые уходили в переработку, из них шили даже церковные облачения: «Вышли чудесные ризы из богатых платьев жены», – пишет Сергей брату Павлу в 1893 году.