Великая княгиня Елизавета Федоровна. И земная, и небесная

Весьма странным в воспитании детей Павла кажется то, что их до шестилетнего возраста не учили русскому языку, а только английскому. И няньки – только англичанки. Нэнни Фрай и ее помощница Лиззи Гроув, по воспоминаниям Маши, «привезли с собой в Россию все обычаи своей родной страны. Они установили в детской свои собственные понятия и принципы и имели абсолютную власть не только надо мной и моим братом, но и над бесчисленной свитой русских горничных, лакеев и нянек. До шестилетнего возраста я едва могла выговорить слово по-русски – ближайшее окружение и члены семьи разговаривали с нами по-английски». И саму Машу дядя и тетя никогда не называли Машей, а только Бэби. Англомания в конце XIX века окончательно вытеснила галломанию, английский стал предпочтительнее французского. Но почему не русский?! Почему англичанки?! К тому же, обе были уличены в том, что били детей, и uncle Serge потребовал их немедленного увольнения и замены… на других англичанок. Детей водили в церковь, но там православная служба вряд ли велась по-английски. А когда священник хотел поговорить с ними, на каком наречии он к ним обращался? А «Боже, царя храни» они как разучивали – «God, save and shield the Tzar, mighty and sovereign…»? Короче, как-то это все странно. Very strange. Почему? Why?

Когда детей снова вернули родному отцу, Сергей сильно огорчался: «Я не решаюсь идти в пустые детские комнаты».

22 августа в Москве состоялось открытие и освящение нового водопровода, в который вода закачивалась из Мытищинских озер. Разумеется, все происходило в присутствии генерал-губернатора и его жены.

Из Ильинского ездили в Вильно на археологический съезд, именины Эллы отмечали в Питере, а 12 сентября снова поехали к священным камням Европы. Две недели тихо провели в Англии и Шотландии, десять дней в Дармштадте, а потом в Париже «целую неделю предавались шуму и увеселениям!» В «Опера Гарнье» для них устроили Русский праздник, лучшие французские исполнители пели «Боже, царя храни!». По-русски. Снова приехали на несколько дней в Дармштадт, где отпраздновали день рождения Эллы, а 1 ноября возвратились в Москву, где 6 числа в храме Христа Спасителя присутствовали на благодарственном молебне по случаю прекращения холеры. Его проводит новый Московский митрополит Сергий (Ляпидевский), сменивший на кафедре летом сего года усопшего Леонтия (Лебединского).

Увы, последней заметной жертвой холеры 1892–1893 годов стал Петр Ильич Чайковский, которому подали стакан некипяченой воды в элитном петербургском ресторане Лейнера на углу Невского и Мойки! По злой иронии судьбы, великий композитор скончался как раз в тот день, когда в Москве молитвенно благодарили Бога за избавление от эпидемии.

Москвичи все больше и больше привыкали к генерал-губернатору Романову и его жене. Московскому природному благочестию внушало уважение то, что Сергей Александрович и Елизавета Федоровна чаще других начальников и их жен появлялись в храмах, вникали в дела и нужды людей небольшого достатка, дворяне же не могли забыть, как Элла почтила их, нарушив траур. Словом, старшая гессенская сестра вполне могла говорить, что почти освоила Москву. Теперь пора было младшей сестре начать осваивать Россию. Предстояло -

Успешное окончание проекта «Царица»

Хотя в конце 1893 года Элла вынуждена была признать, что ее головокружительная затея на грани краха. После встреч и разговоров в Дармштадте сестра прислала ей в Москву отказ от принятия православной веры, а стало быть, и от замужества с цесаревичем. Элла тотчас отправила отчаянное письмо Ники: «Можешь себе представить, как глубоко я сочувствую вам обоим, ты прекрасно знаешь, как я всегда стремилась помочь вам и делала для этого все возможное… Она не узколобая и не фанатичная протестантка, но годами оставалась один на один со своей любовью к тебе, ей и поговорить было не с кем. В вечной тревоге изводила себя: „Перейти – разве это не грех? Я так люблю его – о, вот почему я должна быть вдвойне сурова к себе и не позволять сердцу собой управлять“. Это была многолетняя битва, и никто не помог ей, лишь иногда пара строчек от меня. Я боялась этого исхода; бедное дитя… О, ты не знаешь, через что ей пришлось пройти, в ее глазах печать несказанной грусти – я и помыслить не могу, что так и будет, и жажду, и вопреки всякой вероятности надеюсь, что в конце концов Бог даст ей увидеть бедность протестантизма в сравнении с нашей Церковью. Все это так жестоко и печально… Не мог бы ты прислать мне письмецо для нее, поласковее, она так страдает, и ее жизнь слишком, ужасно одинока. Это согреет ее бедное разбитое сердце, и ты, бедный мальчик, страдая так жестоко, простишь ее, ведь она жертвует своим земным счастьем, веря, что такова воля Божия».