Великая княгиня Елизавета Федоровна. И земная, и небесная

К траурным платьям Элла относилась с такой же тщательностью, стараясь, чтобы они отличались изысканностью и подчеркивали ее печаль. Да и став настоятельницей Марфо-Мариинской обители, она выберет себе особо утонченное облачение, ее апостольник (большой платок с вырезом для лица и ниспадающий на грудь и плечи), разработанный по образцу монашеских, все же отличался от обычных в своей эллегантности – так и напрашивается в этом слове двойная «л»!

После бала в Благородном собрании Сергей и Элла принимали у себя, но вместо бальных танцев устраивали музыкальные концерты. Затем Сергею пришлось участвовать во всевозможных московских увеселениях, на которые он вынужден был ездить без жены – все-таки траур есть траур. Дома появлялся после полуночи: «Остался ужинать и дома был в начале 2-го часа», «В пятницу был на прощальном бенефисе танцовщицы Гейтен… оттуда на бал к Гагариным… винтил весь вечер, ужинал и в половине 4 часа был дома», «Вчера вечером заехал к Истоминым, где молодежь пела и плясала с ожесточением – очень было мило. Теперь я недавно вернулся от M-me Веригиной, у которой folle journee – я оставался часа полтора… в 5 часов был дома и пил чай с женой; меня хотели задержать до обеда, но я отклонил это удовольствие». Folle journee (фоль-журнэ) – по-французски «безумный день», так в светском обществе называли увеселения последнего дня Масленицы, после которого наступал Великий пост. По-русски – Прощеное воскресенье, когда в народе принято уже успокаиваться после масленичных радостей жизни и просить друг у друга прощения. Как видим, при всей набожности Сергей любил и умел повеселиться.

Но с наступлением Великого поста приходили и строгости. Даже вечерами читали не что-нибудь светское, а, скажем, «Путешествия по святым местам» Муравьева. Элла любила слушать чтение Сергея, он читал красивым голосом, артистично и красочно. В первую субботу Великого поста они вместе причащались, прикладывались к мощам в Успенском соборе Кремля. 15 февраля присутствовали на 50-летии малолетнего отделения Николаевского сиротского института, над которым они шефствовали, 18-го давали концерт воспитанников Филармонического общества, находящегося под покровительством Елизаветы Федоровны. Все больше и больше становилось учреждений, которым она оказывала содействие. Сергей Александрович тоже постоянно брал под свое крыло новые и новые организации. Постепенно они оба входили во вкус московской жизни.

В начале марта в России новое убийство высокопоставленного лица – во время выборов городского головы прямо в здании Московской Думы выстрелом в живот убит действующий голова сорокалетний Алексеев. Совсем недавно на территориях, купленных у купца Канатчикова по инициативе Николая Александровича, была заложена первая психиатрическая больница, ныне известная как «Канатчикова дача», а тогда, после его гибели, ее назвали Алексеевской, и, удивительное дело, убил его некто Андрианов, признанный сумасшедшим. За что застрелил, осталось неизвестно. На отпевании покойного в Новоспасском монастыре генерал-губернатор сказал, что такого порядка и чистоты на московских улицах никогда не было. «Скоро приступят к выборам городского головы – такого, как был Алексеев, не найдут, и он в полном смысле этого слова незаменим», – написал Сергей брату Павлу. Что греха таить, о таком, как Алексеев, наша вечно ремонтируемая, неудобная, перепаханная, загроможденная, запруженная и непроходимая Москва мечтает до сих пор!

На место Алексеева был назначен Константин Васильевич Рукавишников, женатый на двоюродной сестре Саввы Мамонтова. Он лишь довел до конца начинания своего предшественника.

Несчастная вдова убитого сама долгое время оставалась на грани помешательства, и Сергей Александрович постоянно навещал ее, стараясь утешить. «Бедная, не может оставаться одна, иначе делаются нервные припадки – не хотела меня отпускать!»