Великая русская революция, 1905–1921

В потоке воззваний и прошений, поступавших из деревни в феврале – октябре 1917 г., изобиловали такие нематериальные идеи, как «свобода» и «гражданство». «Слава тебе Господи, – писал в конце марта в газету Петроградского совета «Известия» автор одного из таких типичных писем, крестьянин из Пермской губернии, – дождались Великой радости. Дождались полной Свободы… Теперь же мы свободные граждане… и выражать мы можем все мысли свободно и можем защищать свои интересы для блага родины и всего народа»[449]. Но вопрос о том, как крестьяне понимали свободу и гражданские права – и понимали ли они вообще, что означают эти и другие политические категории, в чем сомневались многие современники, – уже давно служит предметом дебатов у историков[450]. Подобно большинству людей, крестьяне связывали эти идеи со всем, в чем они ощущали нужду и к чему стремились. Итогом становились намного более широкие представления о свободе, чем одна лишь свобода говорить и действовать, не опасаясь наказания. Крестьянские общины, откликаясь на веяния в политике национального уровня, выдвигали стандартный список политических требований, нередко прибегая к новому политическому словарю: в первую очередь речь шла о «свободе слова, собраний, союзов и стачек и неприкосновенности личности» и о представительном правительстве, выбираемом путем «всеобщего, прямого, равного и тайного» голосования. Но этим ограничивались лишь немногие крестьяне. Ими неоднократно поднимался вопрос о том, какую ценность могут иметь такие права, если они не способствуют процветанию деревенских общин. Каким образом свобода могла означать конец «тирании» и приход «радости» и «счастья», если крестьяне, например, не имели образования и знаний, необходимых для успеха в модернизирующемся мире, и не обладали властью даже над своей собственной экономической и социальной жизнью? И прежде всего как крестьяне могли говорить о свободе до тех пор, пока вся земля не перешла в руки крестьянских общин с целью ее распределения между «теми, кто ее обрабатывает»?

Земля в этих воззваниях представала чем-то намного большим, нежели экономический ресурс или товар. «Нет такого ласкового слова, которое не давал бы крестьянин земле», – заявлял в июне один из сельских комитетов. Земля – это «матушка, кормилица, родимая землица кормит, поит, обувает и одевает нас. Именно потому, что наше крестьянство привыкло смотреть на Землю как на Землю мирскую, именно потому и явился у нас клич „Земля и Воля“»[451]. «Земля общая наша мать», – объяснял в августе крестьянин из центральной России:

она кормит нас; дает нам приют, радует и любовно обогревает нас; с минуты рождения и пока мы не успокоимся вечным сном на ея материнской груди, она постоянно своими нежными объятиями лелеет нас. И вот, несмотря на это, люди толкуют об ея продаже… Но продажа земли, созданной Небесным Творцом, является дикой нелепостью. Основное заблуждение в этом лежит в грубом и чудовищном утверждении, что земля, которая дана Богом всем людям, чтобы кормиться, может быть чьей-нибудь частной собственностью. Это такое же насилие, как и рабство[452].

Если Бог и Христос считались большинством верующих крестьян мужскими божествами – а также источником их естественных прав на землю, стоящим превыше всех светских законов и авторитетов, – то сама земля была в их глазах священным существом женского пола, божественной матерью, более древней, чем христианство (эти представления опирались на славянский фольклорный миф о «матери сырой земле»), и гораздо более близкой к повседневной жизни.