Великая русская революция, 1905–1921

В политическом плане Бехбуди и прочие джадиды выступали за что-то вроде постимперской империи: полное равноправие всех граждан, включая демократическую власть над своей собственной жизнью, что позволило бы отказаться от имперских взаимоотношений, но без демонтажа границ империи. Революция 1905 г. предоставила редкую возможность выразить эти чаяния вслух. Прежний статус-кво заключался в том, что среднеазиатским мусульманам было дозволено ограниченное самоуправление в их собственной отдельной сфере. В новой атмосфере, сложившейся после Октябрьского манифеста, обещавшего равные права и электоральную репрезентацию для всех подданных империи, реформаторы потребовали намного большего. Бехбуди составил программу изменений и переслал ее «мусульманской фракции» депутатов новой Государственной думы[516]. Как указывал Бехбуди, Туркестан должен стать самоуправляющимся государством в рамках Российской империи, а власть в нем должна принадлежать законодательному собранию, сформированному на основе равных избирательных прав для всех жителей региона, что обеспечило бы преимущественный учет интересов мусульманского большинства. Не менее важно и то, что это новое государство мусульманского большинства должно было стать прогрессивной силой, особенно в сфере культурных реформ, включая и борьбу с религиозными «суевериями». По предложению Бехбуди во главе этих модернизационных начинаний следовало поставить специальное министерство, ответственное за «духовные и внутренние дела» – включая образование, право и религиозные институты, – которым бы руководили люди, подобно ему «сведущие в шариате и в современности»[517].

Принципы признания и вовлеченности требовали, чтобы жители Средней Азии придерживались неуловимой грани между ассимиляцией и обособлением, между обрусением и сохранением национально-культурной идентичности. Бехбуди полагал, что мусульмане должны научиться русскому языку и русским обычаям, но не забывать о различиях, которые делали их отдельной и достойной нацией. В пьесе Бехбуди 1911 г. «Отцеубийство» «просвещенный мусульманский интеллигент» высмеивается за утрированное подражание всему русскому – но не за его углубленное знакомство с русской и европейской культурами. По словам этого персонажа, образованный мальчик, обучившись «религии и языку своей нации», должен поступить в русскую школу, а может быть, и в русский университет, чтобы изучить такие современные и полезные области знаний, как медицина, право, инженерное дело, педагогика, экономика, сельское хозяйство, коммерция или физика. А затем «следует стать настоящим соратником родной земли и Российского государства. Также необходимо пойти на государственную службу, чтобы служить своей мусульманской родине (watan) и нации (millat) согласно нашему образу жизни и потребностям нашего века»[518]. Неоднозначность этого заявления – призыв сочетать «наш образ жизни» и потребности «нашего века» (или «шариат и современность», как Бехбуди писал в своем думском проекте), с тем чтобы служить и Российской империи, и исламской нации, – была характерна для взглядов Бехбуди. Более того, под «родиной» Бехбуди явно понимал как мусульманскую нацию Туркестана, так и Российскую империю[519].

Но эта имперская родина должна была стать империей нового типа, постколониальной империей, населенной гражданами. В своих публичных выступлениях и в статьях, которые Бехбуди печатал в «Зеркале», он требовал от мусульманской элиты, чтобы ее молодежь училась и шла в «судьи, юристы, инженеры, учителя, столпы и слуги общества, т. е. становилась депутатами Государственной думы, специалистами, способными реформировать наши ремесла, людьми, обученными искусству коммерции и готовыми помочь нам с коммерческими предприятиями и банками», а также «растить людей, которые будут работать на благо истинной мусульманской веры, слабых и бедных в городских думах и в земствах [органах местного самоуправления], подлежащих созданию в российском отечестве»[520]. Какими бы двусмысленными, компромиссными и ассимиляционистскими ни были эти аргументы, они бросали радикальный вызов реальному месту и опыту существования мусульман в Российской империи. Более того, сама двусмысленность определения «родины» подрывала традиционные имперские ограничения, противопоставления и иерархии. Российская империя отнюдь не была государством граждан, и тем более этого нельзя было сказать о ее нерусских подданных; ни в коей мере она не была и демократической федерацией свободных и самоуправляющихся государств, созданной ради всеобщего блага. Однако джадиды взращивали в себе веру в то, что в этом нет ничего невозможного.