Великая русская революция, 1905–1921

После того как Россия вступила в мировую войну, Бехбуди и другие джадиды увидели возможность поднять свою борьбу с дискриминацией и исключенностью на новый уровень и придать ей более публичный и политизированный характер, чем когда-либо после недолгого периода свободы в 1905–1907 гг. Большинство джадидов поддерживали войну: эту патриотическую позицию можно рассматривать и как компромисс с имперским государством, и как вызов ему. Бехбуди встал во главе движения за сбор средств на военные цели. Он решительно подчеркивал, что в основе его позиции лежит патриотизм: «Российское государство – родина для нас, российских мусульман». Но это заявление в то же время содержало в себе требование, чтобы к мусульманам относились как к членам семьи. Даже после того, как османская Турция в ноябре 1914 г. вступила в войну на стороне Германии, Бехбуди стоял на том, что «наша религиозная и расовая общность не в силах повредить нашей дружбе с Россией»[521]. Говоря о «пятидесяти годах» русско-мусульманской «дружбы», Бехбуди, возможно, давал несколько неожиданное определение опыта, полученного среднеазиатами после завоевания, но оно свидетельствовало о сложности того пути, на котором джадиды искали сопричастности и равенства. Джадиды не выражали сочувствия участникам грандиозного восстания, вспыхнувшего в Средней Азии в 1916 г., после того как правительство отменило традиционное освобождение местных жителей от воинского призыва (так как в армии отчаянно нуждалась в людях). Бехбуди в характерной для него манере видел в освобождении от призыва признак колониального подчинения и исключенности и потому считал его отмену шагом к равноправному вхождению мусульман в жизнь Российской империи[522].

Революция, пришедшая в 1917 г. в Туркестан, разворачивалась именно в этом сложном колониальном мире. Как и повсюду на пестрой имперской периферии, на классовое расслоение и классовую идеологию, которыми были окрашены события 1917 г. в центре, оказывала влияние сложная национальная и религиозная география. В таких среднеазиатских столицах, как Ташкент, радикально настроенные рабочие и солдаты, создававшие советы, были преимущественно русскими и не проявляли особого интереса ни к коренным низшим классам, существовавшим в деревне и в мелких городах, ни даже к обитателям мусульманских частей их собственных городов – более того, если большинство русских и вспоминало о туземцах, то лишь в контексте возможной утраты своих многочисленных привилегий в том случае, если свобода и демократия повлекли бы за собой власть большинства. С другой стороны, мусульмане были очень далеки от единства: традиционные религиозные элиты, купцы, джадиды-реформаторы и мусульмане из низших классов стояли на разных позициях в отношении того, что означали «свобода» и «равенство» (более того, сами эти группы зачастую были расколоты, например на умеренных и радикалов или на горожан и селян).

Эти многочисленные противоречия нашли выражение в обширном спектре возникших в 1917 г. гражданских и политических организаций. В Средней Азии существовали местные исполкомы, созданные, главным образом, либеральными элитами и лояльные новому Временному правительству (большинство населения в этих исполкомах были приглашены представлять немногочисленные передовые мусульмане из числа элиты, включая и Бехбуди); советы, создававшиеся русскими рабочими и солдатами (многие из которых были отправлены в эти края на подавление восстания 1916 г.); Совет мусульманских рабочих депутатов (ремесленников); новое «Общество улемов», пытавшееся задействовать в современной политике авторитет традиционного религиозно-юридического истэблишмента; «шура» – левацкие советы, обычно возглавлявшиеся интеллектуалами-джадидами, которые пытались объединить новые многочисленные политические организации мусульман под лозунгом радикальных перемен; несколько съездов мусульман всего Туркестана; всевозможные политические партии и огромное количество печатных изданий. Этот институциональный революционный пейзаж в еще большей степени осложняли группы, базировавшиеся в центре империи – такие как Центральное бюро российских мусульман и Всероссийский мусульманский конгресс, тоже пытавшиеся повлиять на ход революции в Средней Азии. Между различными группировками, соперничавшими за право представлять, диктовать и возглавлять местную революцию, существовали сильные взаимные подозрения. В частности, улемы по-прежнему испытывали страх и презрение к интеллектуалам-«юнцам», называя их «ордой лицемеров и выскочек», угрожавших Истиннои вере и заслуженному авторитету[523].