Великая русская революция, 1905–1921

Российские города начиная еще с XIX в. стали ареной городской революции, представлявшей собой важный контекст последующих политических и социальных революций. Эта революция преобразила жизни миллионов мигрантов из сельской местности и малых городов, искавших в большом городе работу и новые возможности. Журналисты описывали этот переворот в выражениях, знакомых в литературе об урбанизации, – таких как смена провинциальной темноты и тишины яркими огнями и шумом жизни в мегаполисе; наивная невинность, выведенная из заблуждения и вытесненная утонченными или циничными познаниями; но в то же время и неизменно двусмысленный опыт удовольствий, перемешанных со страданиями. Новоприбывшие дивились опьяняющему зрелищу городской публичной жизни: круговерть пестрой толпы, грохот несущихся по улице трамваев, набитых живыми телами, бесконечные стройки, блеск витрин, полных заманчивых товаров, крики зазывал, а также обилие мест для развлечений, от театров, ресторанов и трактиров до недорогих народных балаганов, летних увеселительных парков и кинотеатров. Журналисты, блуждавшие по улицам в поисках материала для любопытных зарисовок из жизни – фельетонов, описывали все это яркими красками, но в то же время без устали напоминали читателям (как будто те могли об этом забыть) о вездесущей грязи и пыли, о мусорных кучах во дворах, о разбитых мостовых и облупившейся краске, о зловонии и о непрерывном «шуме, стоне, звоне и реве» людей, транспорта и механизмов – особенно на рабочих окраинах и в кварталах, полных бедноты. Некоторых людей этот новый городской пейзаж манил к себе приключениями и открытиями. Но в глазах большинства авторов – не в последнюю очередь потому, что им было что сказать на эту тему, – уличная жизнь представала «пошлой», «безобразной», «непристойной», «уродливой» и «развратной»[257].

«Нет на свете глубже бездны, чем панель улицы большого города», – отмечал в 1914 г. колумнист «Маленькой газеты», популярной газеты левого толка [258]. К тому времени это стало расхожим штампом. После 1905 г., когда цензурные требования смягчились, страницы газет заполнились заметками о преступлениях, сексуальных маньяках, уличном насилии, проституции, самоубийствах в общественных местах и прочих «язвах» современной городской жизни – нередко под непритязательным заголовком «Наша улица»[259]. Влиятельная консервативная газета «Новое время» без устали сетовала на «нравы улицы», которые стали диктовать общественную жизнь – особенно после 1905 г.? когда итогом многолетнего «политического развала» стал «развал нравственный»[260]. Журналистка Ольга Гридина, работавшая в «желтой» прессе, описывала город как лес, где рыщут дикие звери: звероподобные пьяницы, «бешеные тигры», рвущие «железными зубами» (ножами) тех, кто не желает давать им денег, стаи «злых волков», преследующих женщин и девушек[261]. Для журналистов «улица» была и физическим, и нравственным пространством, неизменно заключающим в себе двусмысленное освобождение, соблазны, деградацию и гибель. Улица представляла собой одно из великих свободных пространств в несвободном обществе, хотя, как сетовали журналисты-моралисты, эта свобода слишком часто означала «кутежи, пьяные дебоши и публичный разврат», возможность жить только под знаменем «наслаждения одного дня»[262].