Великая русская революция, 1905–1921

В подобных историях были искусные преувеличения, заключавшие в себе политический посыл. Да, отдельные лица и семьи, принадлежавшие к трудящимся классам, сталкивались с самыми суровыми сторонами городской жизни, включая перенаселенные дома с антисанитарными условиями проживания, повышенный уровень заболеваемости и высокую смертность (что усугублялось алкоголизмом, особенно среди мужчин), высокую вероятность стать жертвой насилия, низкий доход и длинный рабочий день, а также многие другие физические и психологические лишения, которым подвергались бедные и беззащитные[273]. Вместе с тем городская жизнь несла в себе значительные преимущества. Вместе с приобретением новых трудовых навыков (а нередко и навыка чтения) и знакомством с обычаями улицы у бедных людей, переселявшихся в большой город, укреплялось чувство самоуважения и уверенности в себе. Созерцание потребительских товаров могло стимулировать желания и надежды. Однако высокая самооценка, знания и желания – сложные явления, способные пробудить также зависть, возмущение и гнев.

В глазах многих журналистов двусмысленность нового городского опыта воплощала в себе беспорядочная половая жизнь. Журналисты, популярные писатели и активисты в сфере общественного здравоохранения с большими подробностями описывали «вакханалию» публичных «излишеств», в которых они обвиняли крепнущий современный дух вседозволенности, индивидуализма и стремления к наслаждениям, который к тому же усиливали потрясения и разочарования революции 1905 г.[274] В пример приводилась педофилия: газеты сетовали, что педофилы без всякого стеснения ищут жертв на многолюдных улицах и площадях при свете дня[275]. С точки зрения многих современников еще одним признаком этой бесконтрольности современного общества служил нескрываемый гомосексуализм. Многие с беспокойством относились к тому, что явления, прежде таившиеся за закрытыми дверями, теперь выплеснулись на улицу и были нарочито выставлены напоказ. Как писал один журналист в 1910 г., всего десять лет назад «гомосексуализм прятался в подполье столицы», в то время как сейчас «гомосексуалисты повылезали из своих тайных убежищ» и «их „чавканье“ жаждущих мяса, хищных зверей слышится всюду»[276].

Логическим отголоском этих рассказов о необузданных излишествах и бесстыдстве служила «вакханалия» городского насилия, дополнительно демонстрирующая опасный опыт существования, ожидающий людей и ценности современного города. «Газеты печатаются на белой бумаге, но, право, их листы в наше время кажутся залитыми кровью», – отмечал в 1913 г. колумнист, писавший под псевдонимом «Скиталец»[277]. Несколькими годами ранее врач, работавший в сфере общественного здравоохранения, диагностировал «травматическую эпидемию» крови и насилия, бушевавшую в повседневной городской жизни[278]. Помимо революционного терроризма и государственных репрессий, главным симптомом служило повседневное насилие[279]. Типичным его выражением являлось «хулиганство», привлекавшее особое внимание как печати, так и полиции[280]. В его самом безобидном варианте молодые люди, называвшиеся «хулиганами», могли ненадолго стать хозяевами тротуара и нагло угрожать прохожим или задевать их – особенно тех, кто имел респектабельный вид. Хулиганы практиковали свой собственный вариант сексуальной агрессии, делая откровенные и грубые сексуальные предложения женщинам на улицах и в лучшем случае встречая их отказ хохотом, хотя это могло также служить прелюдией к изнасилованию или удару ножом. Но по большей части под «хулиганством» понималось уличное насилие, как правило чрезмерное и бессмысленное: в печати типичным примером хулиганства назывался случай, когда человека ударили ножом в шею и грудь за отказ дать 14 копеек на водку[281]. Сообщалось, что наиболее опасным был хулиган с ножом, нападавший сразу, без всяких предварительных требований[282]. Как указывает Джоан Нойбергер в своей значительной работе о петербургском хулиганстве, эти поступки можно интерпретировать как составную часть борьбы за власть над улицей, в принципе носившей политический характер. Но хулиганские деяния нередко ощущались и интерпретировались не столько как угроза общественному порядку и ценностям цивилизации, сколько как симптом нравственного «нездоровья» общественной жизни[283]. Сюда входил и классовый аспект: считалось, что нравственной деградации способствует бедность, в которой росли трудящиеся[284]. Однако хулиганство с его аморальностью и насилием в основном рассматривалось как воплощение современного этоса, в рамках которого человек «ценится дешевле грязи»[285] и «не осталось ничего „немыслимого“»[286].