Великая русская революция, 1905–1921

Возможности и угрозы, которые несла с собой городская революция, особенно остро ощущали женщины. В модернизировавшихся городах женщины находили новые возможности для пребывания на улице, для работы вне дома (хотя в первую очередь в качестве домашней прислуги и в таких женских отраслях, как текстильная), для учебы, для приобщения к новым публичным видам развлечений, а также (это касалось наиболее привилегированных) для участия в общественной жизни посредством работы в сфере благотворительности, преподавания, журналистики и защиты гражданских прав (по крайней мере, в отношении таких «женских проблем», как проституция или обучение для девочек)[263]. Разумеется, этой расширяющейся сфере было присуще крайнее неравенство: возможности, имевшиеся у женщины, и полученный ею опыт варьировались в зависимости от места ее жительства, от ее социального статуса, возраста, уровня образования, позиции ее семьи и от воли случая. Для тех женщин, чье выживание зависело от работы, опыт современной публичной жизни нередко оказывался мучительным. Женщины, работавшие в маленьких мастерских – главным образом, в качестве швей, – сталкивались с ужасающими условиями труда: женщина-активист, занимавшаяся организационной работой среди швей в Москве, описывала долгие часы изнурительного труда, грязные мастерские, наполненные зловонием из уборных, действовавший на нервы «постоянный шум и гам», крики и брань управляющих, а также сексуальные преследования со стороны работников-мужчин и начальства. Эти женщины сетовали на свою «собачью жизнь, которой никому не пожелаешь»[264]. Не лучше была и работа на фабриках, хотя она и регулировалась государством: как драматически выразился в 1906 г. один священник в своем исследовании о фабричных работницах, «тут ужаснее, чем у Данте в девятом круге ада. Вот он, женский труд»[265]. Кошмаром оборачивалась и работа прислуги: платили за нее мало, работать приходилось много, и вдобавок отсутствие приватности и личной жизни и полная зависимость от хозяев – все это заставляло женщин-активисток того времени называть служанок «белыми рабынями»[266]. Эти условия подталкивали многих трудящихся женщин к проституции – как способу вырваться из нищеты, но в то же время и ответу на травму сексуального преследования и насилия, намного более вероятных в тех случаях, когда женщина находилась в непосредственном подчинении у мужчины, не связанного с ней узами родства[267].

Современники интерпретировали повседневный женский опыт в модернизирующемся городе сквозь нормы морали и обеспокоенности городскими опасностями и обманом. Хотя женщины получили право появляться без сопровождения на публике, им было не избежать оскорблений «со стороны уличных нахалов»[268]. Казалось, что прожорливые волки в мужском обличье рыщут по всем общественным пространствам города[269]. А предполагаемая невинность, чистота и слабость женщин делали их легкими жертвами, когда они оказывались за пределами домашних стен. Газеты и журналы предлагали читателям бесчисленные вариации (сочетавшие в себе факты, сенсацию, мелодраму и аллегорию) на тему о «невинной» и «чистой» девушке из провинции, полной надежд на новую жизнь, но развращенной и погубленной аморальной и безжалостной жизнью в большом городе. Эти истории, как правило, начинались с обольщения и измены либо с того, что обманутая женщина попадала в зависимость и становилась проституткой, когда, отчаявшись найти работу (или более престижную работу), она получала предложение работы в лавке, которая оказывалась прикрытием для борделя. Современная улица сама по себе играла роль соблазнителя: утверждалось, что молодых женщин развращает страсть к модной одежде, украшениям, духам, «поклонникам» и развлечениям. В брошюре 1906 г. о Невском проспекте описывались женщины-работницы, завистливо рассматривавшие витрины магазинов, которые «сверкают» товарами. Со временем «рынок моды и красоты» начинал заманивать их, слетающихся, «как бабочки на огонь». Растущие аппетиты вели их к падению и гибели, превращая не одну невинную дочь деревни в «циничную дочь улицы»[270].