Великая русская революция, 1905–1921

Кроме того, улица была территорией фантазии и мифотворчества. 7 ноября 1918 г. отмечалась первая годовщина Октябрьской революции (советское правительство в январе постановило пропустить в календаре тринадцать дней с тем, чтобы сравняться «в отсчете времени почти со всеми культурными нациями», живущими по григорианскому календарю). В тот день жители Москвы, с марта ставшей столицей страны, «проснулись рано утром под звуки пения на улицах»[378]. Так был дан старт всенародным празднествам, украсившим пейзаж советского города транспарантами, флагами, раскрашенными панно, огромными полотнищами и гигантскими скульптурными декорациями. Преобладающим цветом был красный, символизировавший революцию, жертвы, красоту и искупления. В визуальном образном ряду доминировали гигантские изображения рабочих и крестьян – зачастую выполненные в иконописном стиле – наряду с символическими восходящими солнцами и фигурами (обычно женскими), олицетворяющими свободу и революцию – иногда крылатыми и облаченными в античные одеяния. Художники-авангардисты придали старым улицам, зданиям и статуям новый облик при помощи огромных, ярко раскрашенных геометрических конструкций. Праздничное настроение создавали и шествия, уличные спектакли, фейерверки и церемонии открытия новых (но недолговечных) революционных памятников. Восторженный участник этих торжеств описывал их атмосферу как «всеобщее ликование и незамутненное чувство радости… Это были не юбилейное торжество, не воспоминания о трудах и жертвах, не упоение грядущей победой и творчеством, а веселое чествование революции, счастливый смех великих масс, возвеличивший день Переворота». А праздничный восторг, охвативший народ, вдохновлялся ничем иным, как всей человеческой историей, которая «предопределила» революцию еще сотни лет назад[379]. Назойливое веселье оставалось отличительным знаком официальных уличных торжеств даже в самые мрачные дни Гражданской войны, особенно 1 мая, когда обычно проводились народные карнавалы, фейерверки и профессионально поставленные и организованные массовые спектакли. А если эти мероприятия и содержали намеки на реальные трудности эпохи, то посредством символов и выступлений по заранее написанным сценариям они преображались в рассказы о смерти старого и рождении нового[380].

Улица служила и местом для протестов. Многое из того, чем городские обыватели ежедневно занимались с целью выжить, можно интерпретировать как выражения недовольства, разочарования и даже сопротивления. В таких распространенных видах поведения, как прогулы и небрежная работа, можно увидеть неявное неприятие призывов нового режима к жертвам ради революции и содействия в восстановлении экономики. Расхищение собственности предприятий для личного использования или ради нелегальной продажи либо обмена можно считать неявным неприятием утверждений о том, что это – коллективная собственность рабочих, подлежащая использованию ради общего блага. Наконец, эти повседневные деяния можно понимать как нежелание реальных рабочих соответствовать официальным идеям о том, как «пролетарии» должны думать и что они должны чувствовать. Разумеется, имели место и акты открытого протеста, хотя они были относительно редки – не в последнюю очередь по причине их крайней опасности.

Пролетарские протесты выявляют некоторые стороны того, что рабочие испытывали и как они оценивали жизнь в первые месяцы и годы после Октября[381]. Волны забастовок разразились в конце весны и начале лета 1918 г., особенно в Петрограде. Топливом для этих протестов служили ухудшавшиеся экономические условия: поставки продовольствия и других предметов первой необходимости после Октября по-прежнему сокращались, в то время как безработица продолжала возрастать – согласно сообщениям, в первые месяцы 1918 г. работы не имело 60 % петроградских трудящихся. Призывы не забывать об историческом значении революции, об исторической роли самого пролетариата, о лежащем впереди светлом будущем и о необходимости солидарности и терпения, похоже, не производили на рабочих большого впечатления. Голод нередко был сильнее идеологии, особенно с учетом того, что ни усиление позиций профсоюзов и фабрично-заводских комитетов после Октября, ни государственная поддержка «рабочего контроля» практически не способствовали преодолению экономического кризиса. Отчаявшиеся и разочарованные рабочие перешли к открытым действиям, носившим политический характер.