Великая русская революция, 1905–1921

«Настроения» улицы снова стали вопросом политики. На съезде партии в марте 1921 г. Ленин предупреждал о том, что в условиях полного развала экономики и общества «настроение» народа стало «несомненно, более опасн[о], чем Деникин, Юденич и Колчак [главные белые военачальники] вместе взятые»[391]. Разумеется, Ленин всегда проявлял скептицизм в отношении «спонтанной» сознательности рабочих в отсутствие более «сознательного» руководства. В своей работе 1902 г. «Что делать?», представлявшей собой программное заявление, определившее облик большевизма, Ленин предупреждал, что рабочие, предоставленные сами себе, никогда не выйдут за рамки узкого «тред-юнионистского сознания», которое в конечном счете приведет к их «идейному порабощению» «буржуазной идеологией». В 1921 г. он подчеркивал, что в менталитете у рабочих присутствуют «мелкобуржуазные анархические элементы»[392]. Партийное руководство в целом придерживалось мнения о том, что рабочие протесты 1920–1921 гг. продемонстрировали «отсталость» остатков рабочего класса – словно бы место сознательного пролетариата заняла недисциплинированная, неразумная и невежественная «толпа». Беспокойство рабочих в отношении насильственных реквизиций зерна объявлялось доказательством того, что они оставались всего лишь «полукрестьянскими трудящимися массами». Согласно утверждениям должностных лиц такие рабочие отличались склонностью к «хулиганству» – власти на протяжении многих лет ссылались на это затасканное понятие, отмахиваясь от социальных волнений как от проявлений иррационального буйства, – и были восприимчивы к манипуляциям со стороны контрреволюционеров: меньшевиков, эсеров и анархистов.

Состоявшийся в феврале 1921 г. грандиозный митинг представителей профсоюзов металлистов из всех концов Московской губернии нередко воспринимается как показатель идей и настроений, распространенных в тот момент в народе. Наблюдатели отмечали, что делегаты перебивали и перекрикивали ораторов от большевиков – даже Льва Каменева, главу Московского совета и члена Политбюро правящей Коммунистической партии. Согласно утверждению репортера New York Times на митинге присутствовал сам Ленин (хотя другие сомневаются в этом), задавший рабочим риторический вопрос о том, желают ли они восстановления старого царского режима. Ответом ему стало глумливое: «Пусть приходит кто угодно – хоть белые, хоть черные, хоть сами черти, – лишь бы вы убрались»[393]. Большевистский нарком продовольствия, присутствовавший на митинге, пришел к мрачным выводам в отношении сознательности рабочих. Главные «чувства и воля» даже среди политически передовых металлистов – «станового хребта пролетарской революции» – заключались в отчуждении от тех, кто правил страной от их имени. «Рабочие устали от привилегий, которые предоставляются коммунистам, – писал нарком в «Правде», – они не хотят неравенства ни в чем, и в продовольственном отношении не хотят этого в первую очередь». Он отмечал, что суть их мировоззрения раскрывает основной лейтмотив их разговоров – «„мы“ и „вы“, „низы“ и „верхи“». По заключению наркома выступления рабочих выявили «полный разрыв между массой и партией, между массой и [профессиональным] союзом»[394].

Часть историков, вторя суждениям меньшевиков и прочих оппозиционеров, склонны оценивать это движение как революционное и даже героическое. Например, историк Орландо Файджес сравнивал движение начала 1921 г. с протестами 1918–1920 гг.: «в то время как предыдущие забастовки служили средством торга с режимом, забастовки 1921 г. являлись последней отчаянной попыткой его свержения»[395]. В подробнейшей научной работе, посвященной этим забастовкам, Джонатан Эйвес ведет речь о революционном и демократическом движении за «более широкую вовлеченность народа», своими корнями восходящем к «устойчивым» традициям пролетарской самоорганизации и энергии масс, высвобожденной революцией[396].