Великая русская революция, 1905–1921

В последние годы историки ставят под сомнение этот упрощенческий подход, противопоставляя факты крестьянской жизни (включая и заявления наблюдателей, не являвшихся крестьянами) прежним предубеждениям и программам и раскрывая опыт крестьян в отдельности от окружающих их мифов. Исследователи пристально изучают экономические взаимоотношения, семейную жизнь, религию, уровень грамотности и образования, песни и ритуалы, взаимоотношения с государством и помещиками, историю крестьянского сопротивления, восстаний и многие другие проблемы. В число наиболее важных открытий входит вывод об ошибочности представлений (разделявшихся многими современниками) об отдельном и обособленном «крестьянском мире», об «ином мире», основанном на «традициях» и «подлинности», изолированном от внешних культурных влияний и сопротивляющемся всяким изменениям. Вдобавок очень многое зависело от того, был ли «крестьянин» независимым трудящимся-собственником (и от размера, и от экономического положения его хозяйства), поденным рабочим, сельским ремесленником, недавним мигрантом в город, и от многих других факторов, включая место жительства. Не менее важно было и то, о ком из крестьян шла речь – о мужчине, возглавлявшем домохозяйство, о его жене, о подчинявшемся ему сыне или снохе, о вдове, о сироте или об обладателе какого-либо из множества иных статусов, определявшихся возрастом, полом и положением в семье[401].

От крестьян осталось совсем немного письменных источников, в которых бы фиксировался их опыт существования или мысли о своем месте в истории, особенно в эпохи, избежавшие революционных потрясений. Исследователи обнаружили некоторое число относящихся к XIX в. писем крестьян к своим родным[402]. Известен ряд мемуаров крестьян, ставших городскими рабочими, хотя в первую очередь речь идет об участниках последующих революций[403]. Наконец, существуют отдельные устные свидетельства[404]. Разумеется, мы не можем расценивать эти тексты как свидетельства «репрезентативного» или «аутентичного» крестьянского опыта: вообще говоря, они служили выражением опыта, но опыта сложного (подобно всякому опыту), а их содержание было продиктовано целью, с которой они записывались, содержащимися в них идеями, а также отличительными чертами авторов. Гораздо более многочисленны свидетельства, относящиеся к временам потрясений и революций, особенно к 1905–1907 и 1917–1921 гг., когда жители деревни отправляли носителям власти огромное число писем, петиций и резолюций. Но и к этому материалу следует относиться с осторожностью. Например, мы ничего или почти ничего не знаем о том, кто составлял тексты, подписывавшиеся группами крестьян, и тем более о том, как отдельные лица понимали те слова, с которыми они соглашались. Они называли себя крестьянами без всяких указаний на какую-либо из градаций того, что включало понятие крестьянства в смысле их повседневной жизни. Сочиняя письменные послания, крестьяне использовали широкий диапазон всевозможных средств выражения – от языка фольклора и религии до языка школы и прочитанных ими книг. Кроме того, немаловажную роль играли стратегические соображения, побудившие их взяться за перо и обратиться к конкретному адресату. Они писали, главным образом, с целью убедить и потому не забывали о том, кому пишут. Поэтому при пересказе истории крестьянского опыта необходимо не только расслышать их голоса, но и читать эти свидетельства (как и то, что писали о крестьянах) «против шерсти»: отыскивая смысл в конкретном выборе ими слов и сюжетов, сопоставляя слова и дела, не упуская из виду их субъективности и целей и, наконец, помня о том, что не было никакого типичного «крестьянина» – были миллионы крестьян, чей опыт, положение в общине и точка зрения отличались друга от друга во многих возможных отношениях.