Великая русская революция, 1905–1921

Одним из самых важных различий была половая принадлежность. Авторы исторических трудов до сих пор сплошь и рядом видят в мужчинах «эталон», непреднамеренно полагая, что имеющиеся у нас свидетельства об опыте мужчин, о том, как они смотрели на мир, что делали и что говорили (составляющие большую часть всех свидетельств), относятся и к мужчинам, и к женщинам в рамках конкретной социальной группы. При изучении русской истории считается обычным рассматривать истории из жизни крестьян-мужчин историей «крестьян вообще» и расценивать то, что мужчины говорили и делали в 1905–1907 и в 1917–1921 гг. как историю «крестьянской революции». В данной главе поднимается вопрос о том, что именно к нашему традиционному повествованию о крестьянах и революции может добавить внимание к конкретно женскому опыту революции в деревне, включая собственно гендерный опыт – сознательно выстроенные, оспаривавшиеся и изменявшиеся представления людей о том, что значит быть «женщиной» или «мужчиной», нередко придававшие особую окраску тому, как они воспринимали историю и представляли себе перемены[405]. Несмотря на то что ограниченность источников делает мои ответы не всеобъемлющими и дискуссионными, я задаюсь вопросом о том, что нового привносят истории женщин и гендерных различий в историю русской революции. Разумеется, гендерные различия не являлись абсолютным разграничителем. Опыт, в основе которого лежат возраст, труд и миграции, способен сохранять независимость от гендерной принадлежности. Наконец, поступки женщин нередко определялись их идентичностью, обидами и их солидарностью с родными или со всей крестьянской общиной. Но все это – те детали, о которых необходимо помнить при изучении опыта во всем его богатстве и многообразии.

Крестьянская жизнь

К началу 1900-x гг. многие представители русской интеллигенции расставались с мыслью о прежней романтизации крестьянства, на смену которой шли представления о сельской «отсталости» с ее опасностями. Сельскохозяйственные практики осуждались за их ориентацию на традиции и обычаи вместо разума и инноваций. Крестьянская вера порицалась за отсутствие в ней подлинной духовности, за то, что она сводилась не более чем к обрядам и ритуалам и опиралась на примитивные, суеверные и ложные (и даже «языческие») представления о православной вере и практике. Считалось, что семейная жизнь крестьян носит жестоко патриархальный характер и признает не только деспотическую власть старого главы семейства, но и обычаи домашнего насилия, обращенного на жен и детей, и даже сексуальную связь со снохами. Крестьянская община, подчинявшаяся решениям, которые принимались на периодических сходах глав семейств (главным образом, старейшин), подвергалась критике не только за то, что она якобы препятствует современным приемам ведения сельского хозяйства, но и насаждает среди крестьян дух принуждения и конформизма, которые подавляют личность. Говорилось, что для сельской жизни типично насилие, проявлявшееся в регулярных избиениях жен и детей, а кроме того – в традициях кровавых драк между молодыми людьми из соседних деревень. Наконец, пьянство в дни церковных праздников расценивалось как досадный, но характерный признак сельского бескультурья. Вместо того чтобы использовать праздничные дни для отдыха и «обмена мыслей», как писал в 1903 г. автор одной городской газеты с типичной для того времени гиперболизацией, крестьяне изматывают себя праздными утехами, приносящими вред и деревне, и семье: «…существуют местности, где праздники тянутся сплошной полосой на протяжении недель. Эти недели – сплошной разгул, сплошное пьянство. Одна деревня идет в другую, одна старается перещеголять другую „угощением“, количеством выставленного пива, водки и меда. В результате – потерянное время, истраченные деньги и силы, целый ряд драк, часто убийств и ряд судебных процессов». Самое худшее, по словам репортера, было то, что крестьяне считали все это своей обязанностью и долгом, доходя до того, что крестьянин, предпочитающий в праздник поработать, наказывался деревенской общиной[406].