Великая русская революция, 1905–1921

Прошло сорок пять лет с тех пор, как нам дали «свободу», но наша жизнь почти не изменилась к лучшему… Вся лучшая земля вокруг нашего родного села, на которой проливали пот и кровь наши отцы и деды (а сейчас то же самое делаем мы), отошла помещику. Нам достались песчаные, каменистые земли, к тому же расположенные вдали от села… Нехватка земли и слабая доступность наших полей год от года – с того момента, как была провозглашена «свобода», – вынуждает нас арендовать землю у помещика по очень высокой цене… Такое зависимое положение при отсутствии всяких прав довело нас до бедности и разорения[430].

Земля, подобно воздуху, воде и солнечному свету, есть дар Божий, и никто не вправе по своей воле распоряжаться ею и эксплуатировать ее. Бог создал мир и передал людям полную власть над ним; [но] Бог не создавал ни дворян, ни крестьян; все мы – Божьи дети… Или же мы, крестьяне, всего лишь его пасынки, а его сыновья – дворяне? Это крайняя несправедливость. Тому, кто работает на земле, положено ее столько, сколько возделывают он и его семья.

Мы, в нашей родной стране, не можем быть уверены в том, что завтра мы не будем ограблены, а наша собственность не будет сожжена, мы не можем быть уверены в том, что завтра наши жены и дети не пострадают от рук казаков и их начальства. Мы видим бесчинства, совершающиеся вокруг, и слышим о них. Мы слышим стоны деревень, голодающих в 150 уездах. Мы слышим причитания отцов и детей, потерявших родных. Наши сердца разрываются от этих стонов и слез, и мы не в силах больше этого терпеть. Наше стремление к лучшей жизни, жажда покончить с этими стонами побуждает нас подняться в отчаянии против нашего заклятого врага, не желающего понять нашей боли[431].

То, что к власть имущим мужчинам обращались мужчины, работающие на земле, иногда, как в данном случае, недвусмысленно проговаривалось и почти всегда подразумевалось. Они были рассержены унизительностью своего подчиненного социального статуса и оправдывали свой гнев нарушением священного закона, согласно которому все люди были рождены равными – но понятие «люди» в данном случае имело в их глазах гендерную окраску и по сути означало «мужчины». Подчиненное положение и лишения оскорбляли не только их чувство человеческого достоинства, но и их мужское начало. Крестьяне были уверены в том, что если в распоряжении их общин, управляющихся главами домохозяйств, окажется еще больше общинных земель, то их экономическое положение улучшится и они смогут лучше выполнять свою роль мужчины. Это желание они оправдывали еще одним священным законом, гласившим, что земля принадлежит Богу, который отдает ее тем, кто сам будет на ней работать. Этот аргумент тоже носил гендерную окраску. Владение землей и работа на ней были делом семей, а не отдельных лиц; а семья строилась по законам иерархии при главенстве мужчин. Более того, крестьяне-мужчины, включая и авторов процитированных выше петиций, часто выражали беспокойство по поводу того, что условия существования подрывают их способность быть настоящими кормильцами и защитниками своих жен и дочерей, оправдывавшую их положение в семейной иерархии.