Великий притворщик. Миссия под прикрытием, которая изменила наше представление о безумии

– Должен сказать, мой отец был не из тех, кто хранит секреты. Мы были очень близки, так что я сомневаюсь, что он бы скрыл что-то подобное. Поймите, я знал каждую деталь его жизни, – сказал доктор Лейбовиц. – Мой отец написал бы об этом книгу. Он бы не смог молчать.

Но почему, продолжала я, фамилия Лейбовиц, хоть и неверно написанная, оказалась в записях Розенхана? Я была словно ищейка, идущая по следу, и ничего из того, что он мог сказать или сделать, не могло меня остановить. Я попросила его поговорить с матерью – она бы заметила, что муж отсутствовал не меньше шестидесяти дней (еще одна проблема с Карлом: в некоторых бумагах Розенхана говорилось, что он провел в больнице шестьдесят дней за три госпитализации, в то время как в других говорилось, что семьдесят шесть дней за четыре госпитализации), так что я решила, что ее голос должен стать решающим. Он пообещал перезвонить с ответом, но отказал мне в просьбе поговорить с ней напрямую, вежливо попросив меня не тратить оставшиеся минуты его престарелой матери на Земле.

Тогда я изо всех сил цеплялась за надежду, что все сложится, как член культа Судного дня цепляется за свою веру в близость конца света, даже если каждое утро восходит солнце.

Еще одна неудача произошла на той же неделе. На этот раз в виде сообщения от психолога Честнат Лоджа, которая закончила просматривать дела пациентов.

«В конце 60-х и начале 70-х годов не госпитализировали никого с именем или инициалами [Лоры Мартин]». Хуже того, ни один человек с 1968 по 1973 год не пребывал в больнице всего пятьдесят два дня. Даже в 1980-е годы средний срок пребывания составлял пятнадцать месяцев. «Совершенно невозможно, чтобы эта пациентка и ее картины провели здесь [пятидесятидвухдневную] госпитализацию», – писала она. Чтобы заслужить конференцию по своему делу, пациенту нужно было пробыть в Честнат Лодже гораздо дольше. Врачи не чувствовали, что достаточно знают своих пациентов, чтобы подготовить исследование о них за пять недель. Но Нэнси Хорн вспомнила, что кто-то такой все же был. Неужели она ошиблась, или Розенхан солгал и об этом?

Пока я приходила в себя от этих новостей, пришло письмо доктора Лейбовица: «Я поговорил с мамой, и она абсолютно уверена, что отец никогда не принимал участия в подобных исследованиях. Ей 86 лет, и она очень замкнутый человек. Она больше не хочет это обсуждать. Желаю вам удачи в поисках. Сообщите, если когда-нибудь узнаете, кем был этот человек».

Почему все мои зацепки ведут в никуда? Почему Розенхан так запутал путь к этим псевдопациентам? Что он хотел защитить? Я чувствовала себя преданной человеком, которого никогда не встречала. Неужели я впустую тратила время, гоняясь за призраками вымышленной вселенной?

Я снова вернулась к делу Лоры Мартин, но на этот раз с яростным и скептическим взглядом. Я еще раз изучила описанную в неопубликованной книге Розенхана конференцию по делу пациента, на которой психиатр Лоры использовал картины для раскрытия основных симптомов ее психического заболевания. Розенхан прямо цитировал: «Верхняя часть картины – это желание пациента. Не в состоянии справиться с идущими изнутри импульсами, она жаждет успокоения. И, возможно, в лучшие моменты она способна его достичь. Но обычно ей это непросто. С одной стороны, ей не хватает самоконтроля, а с другой, эти импульсы слишком сильны. Искомого ей успокоения, олицетворяющего сразу и умиротворение, и полный контроль над импульсами, просто невозможно достичь. В хорошие дни она может достичь спокойствия, за которым следуют депрессия и утрата контроля».

И прочая психоболтовня. Доктор объяснил четыре следующие картины и дошел до шестой – последней. «Нижняя часть картины менее интенсивная… Цвета здесь лучше вписываются… Импульсивная жизнь миссис Мартин лучше вписывается…» Толстая линия, разделяющая части картины, становится для врача доказательством того, что состояние Лоры улучшилось под его бдительным заботливым оком.

Зная, как сильно Розенхан мог все приукрасить, эта ситуация показалась мне очевидной – слишком хорошо вписывалась эта сцена. Даже интерпретация картин с точки зрения психоанализа выглядела банально, практически карикатура с курящим трубку аналитиком в журнале «New Yorker». Затем следует крайне маловероятное совпадение, что Розенхан лично консультировал ее случай – он не был клиническим психологом, не работал с пациентами со времен получения степени, так зачем же кому-то в Вашингтоне звонить ему, чтобы Розенхан осмотрел одного из своих пациентов? А еще интересно, как ему удалось оплатить все эти госпитализации. В личных письмах он писал, что сам финансирует их (чтобы избежать мошенничества со страховкой и других возможных противоправных действий). Пятьдесят два дня в одной из самых шикарных больниц страны уже тогда стоили бы целое состояние. Откуда у него такие деньги?