Вячеслав Молотов. От революции до Перестройки.

Германский министр поставил перед советским представителем альтернативу: «Если Москва займет отрицательную позицию, мы будем знать, что происходит и как нам действовать. Если случится обратное, то от Балтийского до Черного моря не будет проблем, которые мы совместно не сможем разрешить между собой». Риббентроп с гордостью писал: «Я сделал тонкий намек на возможность заключения с Россией соглашения о судьбе Польши». Астахов просил конкретизировать германские предложения, но Риббентроп хотел для начала знать, «желает ли советское правительство вести вообще какие-либо разговоры на эту тему»[517]. Риббентроп просил Астахова о крайней конфиденциальности этой беседы.

К Молотову 3 августа пришел Шуленбург и подтвердил серьезность намерений Берлина: «В этой беседе Астахов спросил Шнурре, предполагают ли более авторитетные лица из германского правительства подтвердить все сказанное Шнурре. Шуленбург имеет поручение германского правительства подтвердить высказанное Шнурре»[518]. Это был хитрый ход: Молотов теперь знает, что все серьезно, но не может заявить публично о германской инициативе в пропагандистских целях – ведь никаких письменных подтверждений у него на руках нет.

Теперь Молотов понимал, что Гитлер и Риббентроп крайне заинтересованы в договоренности о нейтралитете в ближайшее время, срочно. Значит, можно диктовать условия. Несмотря на выгодность такой дипломатической позиции, Сталин и Молотов в это время по-прежнему предпочитали договориться с Великобританией и Францией, продолжая переговоры с ними о военном союзе.

Молотов 7 августа указал Астахову: «Считаем неподходящим при подписании торгового соглашения предложение о секретном протоколе»[519]. На следующий день тот ответил: «По всем признакам подписание торгово-кредитного соглашения не за горами (если, конечно, не произойдет каких-нибудь сюрпризов, на которые немцы такие мастера). Поэтому я позволю себе сделать кое-какие предположения насчет тех объектов возможных политических разговоров, которые имеют в виду немцы»[520]. После подписания экономического договора немцы хотели бы «освежения» рапалльского договора или заключения нового. Немцы готовы были бы объявить свою незаинтересованность к судьбе Эстонии, Латвии, Бессарабии, восточной части польского государства и отмежеваться от претензий на Украину. За это они желали бы иметь от советского руководства подтверждение в незаинтересованности в судьбе Данцига и западной части Польши[521]. Таким образом, германская инициатива, вылившаяся затем в договор 23 августа, была доведена до Молотова только 8 августа. Пока у них со Сталиным сохранялась свобода рук – британско-франко-советские переговоры еще не мешали начальной фазе советско-германского сближения.

Военные переговоры в Москве, которые, как казалось Молотову, могли бы вытянуть из замкнутого круга политические дискуссии, зашли в тупик из-за Польши. Вновь в центре внимания оказался чехословацкий опыт. В 1938 году СССР был готов оказать помощь жертве агрессии, но Красной армии путь через Польшу был закрыт. Тогда Польша фактически выступила на стороне Германии. Может быть, теперь все будет иначе? Нет, поляки твердо встали на защиту своих восточных границ. Польский главнокомандующий Э. Рыдз-Смиглы заявил: «Независимо от последствий, ни одного дюйма польской территории никогда не будет разрешено занять русским войскам»[522]. «Военное совещание вскоре провалилось из-за отказа Польши и Румынии пропустить русские войска, – с печалью вспоминает У. Черчилль. – Позиция Польши была такова: „С немцами мы рискуем потерять свободу, а с русскими – нашу душу“»[523] (фраза маршала Рыдз-Смиглы).

Ситуация была крайне опасна для СССР. Следовала простая комбинация: Германия нападает на Польшу, наносит ей поражение. Великобритания, Франция и СССР объявляют войну Германии. После этого французы и англичане топчутся у германской оборонительной линии Зигфрида, а основные сражения развертываются на Восточном фронте. После всех комбинаций умиротворения такая стратегическая ловушка представлялась наиболее вероятной. Собственно, Польша через месяц как раз в нее и попала.

Еще 17 апреля Молотов поставил перед польским послом В. Гржибовским вопрос об участии СССР в британско-французских гарантиях. 11 мая Польша категорично ответила, что не считает возможным заключение пакта о взаимопомощи с СССР.