Вячеслав Молотов. От революции до Перестройки.

Казалось бы, со стороны англичан не должно было последовать возражений против применения их же терминологии. Действительно, западные партнеры были согласны оказать помощь жертве как прямой, так и косвенной агрессии – однако только в ситуации, аналогичной чехословацкой, когда Гитлер прямо угрожал вторжением, поле чего чехи сдались. Молотова же мало интересовали юридические тонкости подобного рода. Какая разница, угрожает Гитлер или не угрожает? Гораздо важнее, может ли Гитлер выдвинуть свои войска к границам СССР. Какая разница, будет ли появление германской группировки в странах Балтии результатом угрозы агрессии, или они примут эти войска с дорогой душой? Но с точки зрения международного права, конечно, есть большая разница, приглашены войска в страну его правительством добровольно или вошли туда под угрозой вторжения.

Чтобы как-то объединить эти разные ситуации, Молотов 9 июля решил внести расширенное определение «косвенной агрессии»: государство-жертва «соглашается под угрозой силы со стороны другой державы или без такой угрозы» произвести действие, «которое влечет за собой использование территории и сил этого государства для агрессии против него или против одной из договаривающихся сторон»[505]. То есть неважно, добровольно согласилось правительство соседней с СССР страны принять несоветские войска, или это было сделано под угрозой насилия. Важно другое – приблизились враждебные войска к СССР или нет.

Распространение гарантий на страны Прибалтики, которые их не просили, было совершенно невыгодно Великобритании и Франции, но настолько же принципиально для советских лидеров, которые видели в Прибалтике северный фланг возможной агрессии против СССР. Молотову было совершенно все равно, согласятся ли Эстония, Латвия и Литва стать плацдармом для нападения на СССР под давлением Германии или без оного. Прогерманские силы имелись в каждой из этих республик. А страны Запада вовсе не желали воевать с Гитлером, если тот начнет битву с СССР за Прибалтику.

Обосновать задачу, которую ставил перед партнерами Молотов, с помощью терминологических ухищрений не получалось – слишком далека была советская формулировка от чешского прецедента. Партнеры попытались вернуть Молотова к исходному толкованию «косвенной агрессии», убрав двусмысленные слова «или без такой угрозы». Может быть, хитроумный Литвинов придумал бы какое-то еще обоснование или формулировку, но Молотов продемонстрировал новый стиль переговоров. Он «уперся». Партнеры могли быть довольны – они и так надеялись загнать переговоры в тупик.

Но в это время французское руководство уже не на шутку было обеспокоено военной угрозой Германии, от которой Франция, в отличие от Великобритании, не была отгорожена морем. Министр иностранных дел Франции Ж. Бонне писал послу в Лондоне: «Колебания британского правительства накануне решающей фазы переговоров рискуют сегодня скомпрометировать не только судьбу соглашения, но и саму консолидацию нашей дипломатической и стратегической позиции в Центральной Европе». При этом Франция «предпочитает трудности, которые может повлечь принятие русского определения косвенной агрессии, серьезной и намеренной опасности, которая последовала бы за провалом, окончательным или временным, переговоров»[506]. Особенно обидно было то, что кризис возник, когда остальные положения договора уже были согласованы.

В начале июля французский посол Наджиар предложил разрешить противоречия по поводу стран Прибалтики в секретном протоколе, чтобы не толкать их в объятия Гитлера самим фактом договора, который фактически ограничивает их суверенитет. «В течение лета 1939 года это было первое серьезное предложение относительно включения в договор секретного дополнительного протокола. Оно исходило от французской стороны»[507], – отмечает германский историк И. Фляйшхауэр. Первоначально Молотов не воспринял идею секретного протокола, но затем она получит развитие в советско-германских переговорах.

Вернер фон дер Шуленбург. 1930-е. [Из открытых источников]

Нежелание партнеров согласиться на формулу Молотова (несмотря на некоторые частные уступки с их стороны) раздражало его, тем более что длительные заседания отвлекали председателя Совнаркома от более срочных дел. В телеграмме своим полпредам в Париже и Лондоне он назвал партнеров «жуликами и мошенниками» и сделал пессимистический вывод: «Видимо, толку от всех этих бесконечных переговоров не будет»[508].