Вячеслав Молотов. От революции до Перестройки.

Вопрос о том, желательно ли в интересах обеих Сторон сохранение независимости Польского государства, и о границах такого государства, будет окончательно решен лишь ходом будущих политических событий.

В любом случае оба Правительства разрешат этот вопрос путем дружеского согласия». Важно, что и здесь еще не говорится о полной ликвидации Польского государства. Претендуя на часть этнической Польши, Сталин и Молотов фиксировали свою претензию на участие в переговорах о судьбе Польши, если они начнутся. Пока пакт не предусматривал конкретных территориальных изменений и даже оккупации «сфер интересов».

Уступки Германии на Балканах ограничивались возвращением СССР Бессарабии, которую он и так считал незаконно оккупированной Румынией: «3. Касательно Юго-Восточной Европы Советская сторона указала на свою заинтересованность в Бессарабии. Германская сторона ясно заявила о полной политической незаинтересованности в этих территориях»[537].

Советско-германский пакт о ненападении, известный как пакт Молотова – Риббентропа, был подписан в ночь на 24 августа 1939 года. Проявив дополнительную дипломатическую любезность, Молотов подписался на немецком экземпляре латинскими буквами – W Molotow. Пакт был датирован 23 августа.

После подписания документов с плеч участников переговоров свалилась гора – срыв встречи означал бы стратегический провал для обеих сторон. Разговор пошел гораздо дружелюбнее.

В ходе беседы с Риббентропом «Сталин и Молотов враждебно комментировали манеру поведения британской военной миссии в Москве, которая так и не высказала советскому правительству, чего же она в действительности хочет». Риббентроп, поддержав ценную для него антианглийскую тему, сказал, что «Англия слаба и хочет, чтобы другие поддерживали ее высокомерные претензии на мировое господство». «Господин Сталин живо согласился с этим… Англия еще господствует в мире… благодаря глупости других стран, которые всегда давали себя обманывать. Смешно, например, что всего несколько сотен британцев правят Индией… Сталин далее выразил мнение, что Англия, несмотря на слабость, будет вести войну ловко и упрямо».

Беседуя с Риббентропом, Сталин сказал, что «есть предел его терпению в отношении японских провокаций. Если Япония хочет войны, она может ее получить». Это был сигнал для Токио, и там он был услышан, тем более, что вкупе с разгромом 6-й японской армии под Халхин-Голом слова Сталина звучали особенно убедительно.

Риббентроп заявил, что «Антикоминтерновский пакт был, в общем-то, направлен не против Советского Союза, а против западных демократий». Он даже пошутил: «Сталин еще присоединится к Антикоминтерновскому пакту». Это был зондаж. Через год такая возможность будет обсуждаться более серьезно.

Важную роль играли и тосты на банкете по поводу успешного проведения мероприятия. Сталин сказал: «Я знаю, как сильно германская нация любит своего вождя, и поэтому мне хочется выпить за его здоровье». Молотов и Риббентроп пили за Сталина, причем советский премьер специально подчеркнул, что нынешнее изменение международной обстановки началось с речи Сталина на съезде, «которую в Германии правильно поняли»[538]. Молотов затем публично развивал эту мысль: «т. Сталин бил в самую точку, разоблачая происки западноевропейских политиков, стремящихся столкнуть лбами Германию и Советский Союз»[539]. Теперь, когда дело было сделано, можно было в порядке восхваления вождя таким образом интерпретировать пассаж сталинской речи о межимпериалистических противоречиях. Во время беседы Сталин показал Риббентропу, что прекрасно осведомлен о германо-британских переговорах. Когда министр упомянул об очередном зондаже англичан, Сталин произнес: «Речь, видимо, идет о письме Чемберлена, которое посол Гендерсон 23 августа вручил в Оберзальцберге фюреру»[540]. Сталин понимал, какой может быть альтернатива советско-германскому пакту. Британско-германский пакт.

Дата 23 августа стала одной из рубежных в мировой истории, и споры о пакте разделяют историков, да и образованных людей, идеологическими барьерами. Для одних пакт – необходимая мера защиты страны от гитлеровского нападения. Для других – преступление, которое обрекло народы Европы на раздел между двумя тоталитарными режимами. Подводя итог заключению пакта между СССР и Германией, Черчилль утверждал, что «только тоталитарный деспотизм в обеих странах мог решиться на такой одиозный противоестественный акт»[541]. Политик здесь явно возобладал над историком, что часто случается в повествовании Черчилля. Он «забыл», что всего годом ранее государства Запада, которые Черчилль вовсе не считал тоталитарными и деспотичными, пошли в Мюнхене на столь же «одиозный и противоестественный акт».