Вячеслав Молотов. От революции до Перестройки.

Но это было непросто. Еще 27 сентября 1947 года М. Радионов направил важную записку Сталину, отправив копию Молотову с припиской: «Прошу Вас, Вячеслав Михайлович, поддержать эту просьбу»[1101]. В этой записке Родионов ставил вопрос о создании Бюро ЦК ВКП(б) по РСФСР «для предварительного рассмотрения вопросов РСФСР, вносимых в ЦК ВКП(б) и Союзного правительства, а также для обсуждения важнейших вопросов хозяйственного и культурного строительства, подлежащих рассмотрению Совета министров РСФСР»[1102]. То есть речь шла о превращении России в полноценную республику со своим партийным центром. Молотов тогда не выступил против этой инициативы. Но через два года она стала трактоваться как преступление. И получалось, что Молотов это «преступление» не стал предотвращать, хотя знал о нем.

Как заместитель Сталина в Совмине, Молотов тесно взаимодействовал с Вознесенским, судьба которого была связана с «ленинградцами». Правда, 29 марта 1948 года Молотов был освобожден от работы в Бюро Совета министров в связи с перегруженностью внешнеполитическими задачами. Сталин проследил, чтобы это не было просто формальностью, запретив предоставлять документы Совмина за подписью Молотова[1103].

Осенью Сталин разыграл с Молотовым и Микояном жестокий спектакль, о котором Анастас Иванович вспоминал: «В 1948 г., когда Сталин отдыхал в Мюссерах, я приехал к нему вместе с Молотовым. Был и Поскребышев, который редко сидел за обеденным столом, но в этот раз он присутствовал. Видимо, это присутствие было заранее согласовано со Сталиным и сделано с определенной целью, как я потом догадался. Происходила обычная для такого случая нормальная беседа…

Г. М. Маленков, А. А. Жданов, Л. П. Берия, В. М. Молотов на территории Кремля перед началом Первомайской демонстрации. Москва. 1 мая 1948. [РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 12. Д. 159. Л. 1]

Вдруг в середине ужина Поскребышев встал с места и говорит: „Товарищ Сталин, пока вы отдыхаете здесь на юге, Молотов и Микоян в Москве подготовили заговор против вас“.

Это было настолько неожиданно, что с криком: „Ах ты, мерзавец!“ – я схватил свой стул и замахнулся на него. Сталин остановил меня за руку и сказал: „Зачем ты так кричишь, ты же у меня в гостях“. Я возмутился: „Невозможно же слушать подобное, ничего такого не было и не могло быть!“ Еле успокоившись, сел на место. Все были наэлектризованы. Молотов побелел, как бумага, но, не сказав ни слова, сидел как статуя. А Сталин продолжал говорить спокойно, без возмущения: „Раз так – не обращай на него внимания“. Видимо, все это было заранее обговорено между Сталиным и Поскребышевым. До этого подобных случаев не было…»[1104]

Позиция Молотова пошатнулась и потому, что Сталин был все менее удовлетворен им как министром иностранных дел. Внешнеполитические итоги 1948 года были не самыми удачными. В это время завязался еще один узел, где советская внешнеполитическая игра опасным для Молотова образом пересеклась с внутриполитической повесткой и личными настроениями Сталина.

Стремясь укрепить свои позиции на Ближнем Востоке, советское руководство поддержало образование государства Израиль. Оно было провозглашено 14 мая 1948 года. На следующий день его признали де-юре СССР, Польша, Чехословакия и Югославия (США только де-факто). Чехословакия с санкции Москвы поставляла Израилю оружие. 7 сентября Молотов радушно принимал израильского посла Г. Меир. Создание государства Израиль вызвало подъем поддержки со стороны советских евреев, что было замечено вездезрящими органами. В еврейский новый год Меир отправилась в синагогу и увидела на улице перед ней огромную толпу – собралось от 10 до 40 тысяч человек[1105]. Это было беспрецедентно для сталинского СССР и не могло не вызвать обеспокоенности в Кремле.

На приеме 7 ноября с Меир общалась и Жемчужина, которая одобрительно отозвалась о произошедшем: «После того, как я пожала руку Молотову, ко мне подошла его жена Полина. „Я так рада, что вижу вас наконец!“ – сказала она с неподдельной теплотой, даже с волнением. И прибавила: „Я ведь говорю на идиш, знаете?“

– Вы еврейка? – спросила я с некоторым удивлением.

– Да! – ответила она на идиш. – Их бин а идише то хтер (я – дочь еврейского народа).