Вячеслав Молотов. От революции до Перестройки.

Жемчужина была выдвинута в депутаты Моссовета. Казалось, сталинская гроза 1939–1941 годов над ней прошла безвозвратно. Молотов следил за успехами жены из Лондона: «Речь твою читал. Получилась хорошо. Плакат также составлен неплохо. Сомневаюсь насчет твоего перехода в трикотажную промышленность. Надо тебе быть поосторожнее со здоровьем, а разъезды в особенности для тебя не подходят. Когда приеду, поговорим подробнее. Поздравляю тебя и работников Главка с досрочным выполнением годового плана»[1117].

Летом 1947 года Молотову пришлось заниматься здоровьем жены. Благо, Чехословакия теперь была почти «своя», и Жемчужину отправили в Карловы Вары. Молотов обещал прислать к жене дочь. А та меж тем вырвалась из родительского гнезда – вышла замуж за авиатора Владимира Ильюшина, сына знаменитого авиаконструктора. Номенклатура превращалась в замкнутую касту, где дети шли по стопам родителей и создавали семьи внутри господствующего класса.

10 мая 1948 года Полину Семеновну сняли с поста начальника Главного управления текстильной и галантерейной промышленности республиканского Минлегпрома по состоянию здоровья. Как мы видели, здоровье у Жемчужиной действительно оставляло желать лучшего. Так что эта отставка еще не предвещала беды. Молотов в то время тесно общался со Сталиным, они детально обсуждали шаги в борьбе с Тито, по статусу Берлина и другим вопросам.

Тем временем, 20 ноября был распущен ЕАК, и с декабря начались аресты его руководителей. Сталин поручил министру госбезопасности В. Абакумову и председателю Комитета партийного контроля М. Шкирятову проверить накопившийся против Жемчужиной компромат в контексте дела ЕАК и с учетом претензий Сталина к самому Молотову.

После ареста народного артиста СССР, лауреата Сталинской премии Л. Зускина и бывшего ответственного секретаря ЕАК И. Фефера 26 декабря прошла их очная ставка с Жемчужиной. Фефер утверждал, что Жемчужина очень интересовалась делами ЕАК – но только со слов Михоэлса, которого теперь допросить было нельзя. Михоэлс вроде бы говорил о большой поддержке со стороны Жемчужиной, что «она хорошая еврейская дочь», что через Жемчужину передавал Молотову письма о притеснениях евреев, неправильном распределении получаемых из-за границы подарков и др. Но сам Фефер с Жемчужиной по этому поводу не общался. А она все отрицала, признавая лишь вполне официальное знакомство с Михоэлсом. Позднее на процессе Фефер опроверг свои показания, а по поводу Жемчужиной заявил, что с ней «никогда не разговаривал вообще»[1118]. Собственно, его показания о Жемчужиной сводятся к пересказам добрых слов Михоэлса о ней и рассказам его о том, как она передавала «наверх» сугубо официальные письма не совсем официальным путем.

Опасными были показания Зускина, который утверждал, что на похоронах Михоэлса Жемчужина утверждала, будто он был убит. Убийство Михоэлса по приказанию Сталина было страшной государственной тайной, и даже предположительное высказывание такого рода было преступлением, распространением «клеветнических» слухов. Разумеется, это утверждение Зускина Жемчужина отрицала[1119].

Также Жемчужина обвинялась в том, что участвовала в траурном богослужении в синагоге по погибшим во время войны евреям 14 марта 1945 года. Мероприятие было совершенно официальным, в нем участвовали деятели культуры и генералы, никаких претензий к нему у властей не было. Но ведь Жемчужина была членом партии, и молиться Богу ей было не положено. Полина Семеновна категорически отрицала этот визит, хотя о том, что тогда ее видели в синагоге, заявляли Фефер, Зускин и другие подследственные, а также член руководства синагоги Слуцкий. Может быть, ее с кем-то спутали? Может быть. Хотя описания ее пребывания в синагоге полны колоритных деталей. Позднее арестованный еврейский поэт Д. Гофштейн давал развернутые показания с деталями, которые вряд ли были важны для следователя: «Мне особенно бросилось в глаза появление женщины, одетой в траурное платье, которая была с почетом встречена членами правления общины и проведена не на хоры (второй ярус помещения, предназначенный по религиозным обычаям синагоги для женщин), а на возвышенность в первом этаже, где читают тору (пятикнижие Моисея), причем эта возвышенность предназначена только для почетных евреев-мужчин.

Заинтересованный причиной отступления от вековых обычаев, установившихся на молебствиях в синагоге, я спросил сидевшего рядом со мной КВИТКО, кто эта женщина. КВИТКО мне с гордостью ответил, что это близкий нам человек – Полина Семеновна». Перед именем отчеством следователь вписал «Жемчужина». При этом до ее прихода «служба в синагоге не начиналась, несмотря на истечение времени, назначенного для начала молебствия»[1120].