Вячеслав Молотов. От революции до Перестройки.

В 1946 году курирование ЕАК перешло от Совинформбюро к отделу внешней политики ЦК, руководитель которого Суслов назначил комиссию по ЕАК. Ее выводы были категоричны: ЕАК нужно распустить, так как он заражен сионистской идеологией[1110]. МГБ тоже сигнализировало о «националистических проявлениях» в ЕАК. При этом аресты лидеров советского еврейства, которые во время войны приобрели мировую известность, могли повредить советской внешней политике.

В начале 1948 года прозвучала трагическая весть – 12 января в Минске в результате наезда грузовика погибли выдающийся советский театральный деятель Михоэлс и сопровождавший его театровед В. Голубов. Мало кто тогда мог предположить, что это – завязка крупного политического дела, которое будет сопровождаться громкими арестами, отставками, антисемитской кампанией и в конечном итоге повлияет на судьбу Молотова и самого Сталина.

6. Похищенная Жемчужина

Главным сокровищем Молотова была Жемчужина. Избранный ею псевдоним звучит как название драгоценности. И вот друг и учитель решил отобрать у Вячеслава самую большую его драгоценность. Главная проверка на лояльность стала тяжелейшим нравственным испытанием его жизни.

Сохранилась трогательная, весьма интимная переписка супругов, которая говорит о сохранении пылких чувств в немолодом уже возрасте. Молотов и Жемчужина представляли собой идеальную советскую семью. У них были общие интересы, направленные на благо Родины, любящая дочь, которой они гордились, и настоящая любовь, пронесенная через десятилетия. И на шестом десятке Молотов демонстрировал мужскую привязанность к жене: «Иногда бывает особенно трудно, что я не имею тебя около себя. Твоя близость ко мне – для меня большое счастье. Хотя так редко приходится мечтать об этом в последнее время»[1111]. И в другом письме: «…мне хочется, чтобы ты поскорее оказалась в моих руках, у моей груди, со всей твоей сладостью и прелестью. Не скрою, что иногда меня особенно одолевает нетерпение и желание твоей близости и ласки»[1112].

Но эмоции любящих мужа и жены в письмах густо перемешаны с политическими сюжетами: «Полинька, родная моя! Получил твое письмо с упреком и, конечно, готов признать свою вину. Должен все же сказать, что заняты мы были здесь очень сильно, так как канители с нашими партнерами очень много. Все же наметился некий сдвиг по мирным договорам, хотя мы и не достигли всего желаемого. Телеграммы вокруг „Конференции четырех“ дают общее представление об этом. На очереди споры по германскому вопросу, что очень важно и будет иметь большой отклик в международной печати. Скучаю очень по тебе, моя милая, и по дочке, рвусь к вам всею душою, но еще несколько дней должен буду пробыть здесь. Скоро увидимся. Крепко целую, обнимаю!»[1113] Характерно, что пусть и в абстрактной форме, Молотов сообщает жене совершенно секретную информацию, которая представляла бы интерес для партнеров по переговорам.

Но скоро увидеться не удалось. Занятый на конференции СМИД, Молотов извинялся: «Полинька, милая моя! Я опять виноват, что не сразу ответил на твое письмо (второе). Должен сказать, что как-то вышло так, что в эту поездку я оказался еще больше занят и, главное, еще больше поглощен делами совещания, чем во время апрельско-майской поездки. Но теперь главное уже решено и притом в основном в желательном для нас смысле. Значит, мы не зря поработали. Но все это требует большого внимания, сосредоточенности и нервов – и только тогда выходит что-либо подходящее для нас. Могу без хвастовства сказать, что и наши партнеры почувствовали не раз, что имеют дело с людьми, знающими свои задачи и обязанности…»[1114]

Молотов докладывал супруге о Парижской мирной конференции: «Отличительной чертой можно считать определенно получившееся обострение с американцами, не говоря уже об англичанах. Но, видимо, это закономерно для данного момента. С „ближней“ имею одобрение нашей парижской работы. Сейчас, ввиду перехода к работе комиссии, некоторое затишье лично для меня. Но зато я подгоняю дела, не связанные с конференцией, которые были запущены из-за большой занятости. Люблю тебя и только тебя, моя желанная»[1115]. Могло ли понравиться «ближней» даче и ее обитателю, что министр иностранных дел излагает ход дел и реакцию Сталина в письме к жене, которая не работает в МИДе и центральных органах власти?

При этом, будучи в Москве, Молотов информировал жену о внешнеполитических делах еще подробнее. Он писал в декабре 1946 года: «По существу дела писать не буду. Основное в наших газетах печатается. Когда приеду – доскажу детали»[1116].