Вячеслав Молотов. От революции до Перестройки.

Жемчужина говорила, что в синагоге была не она, а ее сестра[1121]. Но вряд ли сестре оказали бы такие почести. Посещение синагоги не было преступлением, но для коммунистки зазорным. И потом Жемчужина не знала, каким может быть следующий ход следствия – признаешь, что была в синагоге, скажут, что передала там кому-то шпионскую информацию. В общем, свой визит в синагогу Полина Семеновна отрицала категорически, что укрепляло Сталина в его подозрительности – если такую малость не признает, значит, не хочет разоружиться перед партией, и, конечно же, скрывает более существенные вещи.

27 декабря Абакумов и Шкирятов доложили Сталину результаты проверки Жемчужиной. Они утверждали, что «в течение продолжительного времени вокруг нее группировались еврейские националисты, и она, пользуясь своим положением, покровительственно относилась к ним, являлась, по их заявлениям, советником и заступником их». Она «вела себя не по-партийному, крайне неискренне и, несмотря на уличающие ее заявления Фефера и Зускина, всячески старалась отказываться от правдивых объяснений»[1122]. Вместо того, чтобы во всем покаяться и подробно рассказать, как ее запутали и вовлекли в свои грязные дела враги народа, заперлась и даже визит в синагогу не признает. Непартийное поведение. 29 декабря Сталин поставил вопрос о Жемчужиной на Политбюро. Молотов вспоминал, что во время выступления Сталина «у меня коленки задрожали. Но дело было сделано на нее – не подкопаешься. Чекисты постарались»[1123]. Молотов высказал сомнения в виновности Полины Семеновны, что вызвало сталинский гнев. Семейственность или нечто большее?

Решение было сформулировано заранее: «Жемчужина П.С. в течение длительного времени поддерживала связь и близкие отношения с еврейскими националистами, не заслуживающими политического доверия и подозреваемыми в шпионаже», «дала повод враждебным лицам к распространению антисоветских провокационных слухов о смерти Михоэлса». И участие в религиозном обряде в синагоге не забыли, что для коммунистки негоже, хотя уголовно не наказуемо. В итоге заседания Жемчужина была исключена из партии с формулировкой: «Несмотря на сделанное П.С. Жемчужиной в 1939 году Центральным комитетом ВКП(б) предупреждение по поводу проявленной ею неразборчивости в своих отношениях с лицами, не заслуживающими политического доверия, она нарушила это решение партии и в дальнейшем продолжала вести себя политически недостойно»[1124]. При голосовании Молотов воздержался.

И много лет спустя Молотов вспоминал о политических «прегрешениях» жены с упреком: «В чем ее обвиняли? В связях с сионистской организацией, с послом Израиля Голдой Меир. Хотели сделать Крым Еврейской автономной областью… Были у нее хорошие отношения с Михоэлсом…

Конечно, ей надо было быть более разборчивой в знакомствах… Между мной и Сталиным, как говорится, пробежала черная кошка». Молотов считал, что Полина поплатилась «за плохие связи. В этом смысле Полина Семеновна немножко вольно себя вела»[1125].

Молотов, таким образом, выводил свою опалу из неосторожности Жемчужиной. Жена виновата, если бы не она, то все бы у них со Сталиным было хорошо. Но в 1952 году выяснится, что Сталин давно собирает компромат для дискредитации своего друга. Так что арест Полины – это не причина опалы Молотова, а симптом ее приближения, этап заката его карьеры при Сталине.

Ради спасения Молотова супруги решили формально разойтись. Молотов потом утверждал, что развода потребовал сам вождь: «Сталин подошел ко мне в ЦК: „Тебе надо разойтись с женой!“ А она мне сказала: „Если это нужно для партии, значит, мы разойдемся“»[1126]. Но это было нужно прежде всего самому Молотову. Даже если Сталин и потребовал этого, Молотов продемонстрировал, таким образом, исключительную лояльность, дававшую шанс на личное спасение. А уход Жемчужиной из дома Молотова, конечно, облегчал ее арест. Меньше шума. Жить она ушла к сестре и брату, что закончится для них гибелью.